Мяги последовал за ним. Шел второй, завершающий день их переговоров, столь внезапно начавшихся по инициативе эстонца. Уже второй день они жили в небольшом, уютном поместье министра иностранных дел и говорили, говорили… о войне. Переговоры велись по-русски (что делать, если именно империи делают свои наречия международными), что, в общем, нисколько не шокировало стороны. Алексей всегда знал, что для умных людей содержание главенствует над формой, а националистический угар способен только на к лечь на его носителей большие беды. Похоже, понимал это и Мяги, так внезапно для Алексея вернувшийся к переговорам о военном союзе.

— Значит, вы полагаете, новая война неизбежна? — проговорил Мяги, вновь поравнявшись с Алексеем.

— Вы умный человек, Петер, — ухмыльнулся Алексей, — и, очевидно, понимаете сами. Уже сам по себе закон существования большой империи заставляет ее непрестанно расширяться и захватывать всё новые и новые территории и сферы влияния. Для тоталитарных империй это вообще закон выживания. Если нет грозного врага и постоянного продвижения «от победы к победе», подданные могут и усомниться в целесообразности жесткого политического режима и жертв, которых от них постоянно требуют. А уж если в пределах досягаемости друг для друга существуют две такие империи — взрыв неминуем.

— Но ведь можно оставаться нейтральным и наблюдать за бойней со стороны, — возразил Мяги. — Как Швейцария.

— Я думаю, Швейцария пока может спать спокойно не потому, что она нейтральна, и не потому, что она в горах, — покачал головой Алексей. — Просто, если Гитлер решит ее оккупировать, вся финансовая система Рейха рухнет в течение месяца. Швейцарская армия хорошо обучена, но она не преграда для вермахта. А вот банковская линия обороны для немцев будет поопасней. Но не дай бог, альпийские гномы получат общую границу с СССР. Советский Союз не просто не интегрирован в мировую экономику. Сталин создал полностью изолированную систему, никак не связанную с внешним миром. Так что, если он дойдет до Альп, швейцарцы будут вынуждены в какой угодно форме поддерживать антисоветский блок и искать сильного союзника. Нейтралитет — привилегия сильного, очень сильного государства. Такого, которое может, как минимум, на равных разговаривать со всеми соседями. И это не Северороссия… и, уж простите, не Эстония.

— В Риге и Каунасе считают, что смогут сыграть на противоречиях Москвы и Берлина.

— Вы тоже можете так считать, — усмехнулся Алексей. — Только вот к чему это приведет, вы скоро увидите сами. Пока на полях достаточно дичи, хищники не дерутся между собой, а разграничивают зоны для охоты. И горе вам, если ваша территория окажется в одной из этих зон. Хищники бросаются друг на друга, когда остается добыча, которой хватит только одному.

— Да, но, вступая в военный союз с вами, мы оказываемся под ударом Красной армии, — не унимался Мяги.

— Вся беда нейтралов, — ответил Алексей, — в том, что они оценивают чужие поступки со своих позиций. А чтобы предсказать поведение противника, надо мыслить как он. Поставьте себя на место Сталина, и вы поймете, что он не может не напасть. Любой хищник в первую очередь берет ту добычу, которая легче, и лишь потом идет в бой за тяжелым куском. Если вы сохраните свой нейтралитет, Сталин проглотит вас не поперхнувшись.

— Но вы гарантируете, что наш союз сможет предотвратить оккупацию Эстонии?

— Я гарантирую, что он предельно осложнит захват Северороссии и Эстонии. У нас с вами единые интересы. Мы хотим защитить свой суверенитет и тот образ жизни, который считаем правильным. Эти вещи стоят очень дорого. Так давайте сражаться бок о бок, чтобы шансы на победу у каждого из нас возросли.