Немецким девочкам: «Ich kenn ein K?tzlein wundersch?n»[70 - «Я знаю одну прелестную кошечку» (нем.).]

Нам с Асей: «Der rothe Sarafan»[71 - «Красный сарафан» (нем.).].

Теперь вопрос: кому blinde Mathilde столько писала? Ответивший на вопрос напишет роман.

Как я любила – с тоской любила! до безумия любила! – Шварцвальд. Золотистые долины, гулкие, грозно-уютные леса – не говорю уже о деревне, с надписями, на харчевенных щитах: «Zum Adler», «Zum L?wen»[72 - «У орла», «У льва» (нем.)]. (Если бы у меня была харчевня, я бы ее назвала: «Zum Kukuck»[73 - «У черта» (нем.).]).

Никогда не забуду голоса, каким хозяин маленького Gasthaus «Zum Engel»[74 - Гостиница «У ангела» (нем.).] в маленьком Шварцвальде, указывая на единственный в зале портрет императора Наполеона, восклицал:

– Das war ein Kerl![75 - Вот это был парень! (нем.).]

И после явствующей полное удовлетворение паузы:

– Der hat's der Welt auf die Wand gemahlt, was wollen heisst![76 - Он всему миру показал, что значит хотеть! (нем.).]

После Эккермана могу читать только «Mеmorial de Saintе-Hеlеnе» Ласказа – и если я кому-нибудь завидовала в жизни – то только Эккерману и Ласказу.

Странно. Здесь апогей счастья, там апогей несчастья, и от обеих книг одинаковая грусть – точно Гёте был тоже сослан в Веймар!

О, Наполеон уже для Гёте (1829 г.) был легендой!

О, Наполеон уже для Наполеона (1815 г.) был легендой!

Гёте, умиляющийся над вывернутым наизнанку зеленым мундиром Наполеона.

В Гёте мне мешает «Farbenlehre»[77 - «Наука о цвете» (нем.).], в Наполеоне – все его походы.

(Ревность)

Иду недавно по Кузнецкому и вдруг, на вывеске: «Farbenlehre». Я обмерла.

Подхожу ближе: «Fabergе»[78 - «Фаберже» (фр.).].

Во мне много душ. Но главная моя душа – германская. Во мне много рек, но главная моя река – Рейн. Вид готических букв сразу ставит меня на башню: на самый высший зубец! (Не буквы, а зубцы. Zacken[79 - Зубцы (нем.).] – какое великолепие!) В германском гимне я растворяюсь.

         Lieb Vaterland, magst ruhig sein[80 - «Люби отечество и можешь быть спокойным» (нем.).].

Вы только прислушайтесь к этому magst, – точно лев – львенку! Ведь это сам Рейн говорит: Vater Rhein![81 - Рейн – батюшка! (нем.).] Как же тут не быть спокойным?!

Когда меня спрашивают: кто ваш любимый поэт, я захлебываюсь, потом сразу выбрасываю десяток германских имен. Мне, чтобы ответить сразу, надо десять ртов, чтобы хором, единовременно. Местничество поэтов в сердцах куда жесточе придворного. Каждый хочет быть первым, потому что есть первый, каждый хочет быть единым, потому что нет второго.