И вырастила этого сына до его нынешнего возраста – двенадцати с половиной лет. (С Рамзесом в счёт идут месяцы, если не дни.) Хотя я встречалась с бешеными собаками, Гением Преступлений и убийцами обоих полов, но считаю воспитание Рамзеса своим наиболее выдающимся достижением. Когда я вспоминаю то, что творил Рамзес, и то, что другие люди (зачастую оправданно) пытались сотворить с Рамзесом, то чувствую некоторую слабость.

Именно с Рамзесом и его приёмной сестрой Нефрет болтал теперь Эмерсон. Золотисто-рыжие волосы девочки и светлое лицо резко контрастировали с арабской смуглостью и мрачным обликом моего сына, но я с удивлением обнаружила, что теперь он не уступает ей в росте. Я даже не замечала, как он подрос за прошедшее лето.

Рамзес говорил. Как всегда. Я задавалась вопросом, что он мог сказать, чтобы вызвать такое грозное и хмурое выражение на лице Эмерсона, и лишь надеялась, что он не читает отцу лекцию по египтологии. Удручающе заурядный в других отношениях, Рамзес был чем-то вроде лингвистического гения, и с детства занимался изучением египетского языка. Эмерсон испытывает естественную отцовскую гордость за способности своего сына, но ему не нравится, когда их слишком навязчиво демонстрируют.

Я собиралась встать и подойти к ним, когда музыка заиграла вновь, и Эмерсон, ещё сильнее нахмурившись, отмахнулся от подрастающего поколения. И, стоило ему отвернуться, к Нефрет тут же подошло несколько молодых джентльменов, но Рамзес взял её за руку и повёл – или, если придерживаться точности, утащил её за собой. Разочарованные кавалеры со смущённым видом рассеялись, за исключением одного – высокого, хрупкого юноши со светлыми волосами, который, оставшись неподвижным, следил за движениями девушки прохладным оценивающим взглядом, приподняв брови.

Хотя манеры Рамзеса и оставляли желать лучшего, я не могла не одобрить его действий. Красивое лицо и изящная фигура девушки привлекали мужчин, как роза – пчёл, но она была слишком молода для поклонников, а тем более слишком молода для того, чтобы стать предметом восхищения светловолосого джентльмена. Я не встречала его, но слышала о нём. У милых дам из каирского европейского общества нашлось бы много чего сказать о сэре Эдварде Вашингтоне. Он происходил из респектабельной семьи, проживавшей в Нортгемптоншире, однако был младшим сыном, не имевшим перспектив на карьеру, но зато оказывавшим разрушительное воздействие на чувствительных молодых женщин. (Не говоря уже о чувствительных пожилых женщинах.)

Чарующая мелодия вальса Штрауса заполнили комнату, и я с улыбкой подняла глаза на графа Страдивари, который приближался ко мне с явным намерением пригласить меня на танец. Он был лысым, толстым коротышкой, не намного выше меня, но я люблю вальс, и уже собиралась прикоснуться к руке, протянутой ко мне, как граф мгновенно был уничтожен – удалён, заменён – ​​другим.

– Не окажешь ли ты мне честь, Пибоди? – спросил Эмерсон.

Эмерсон собственной персоной: никто больше не использовал мою девичью фамилию как ласковое и интимное обращение; но на мгновение я подумала, что заснула или грежу наяву. Эмерсон не танцевал. Эмерсон часто высказывался – как всегда, не стесняясь в выражениях – о нелепости любых танцев вообще.

Как странно он выглядел! Сквозь загар пробивалась мертвенная бледность. Сапфирово-голубые глаза потускнели, резко очерченные губы плотно сжались, густые чёрные волосы торчали во все стороны, широкие плечи напряглись, словно от удара.