Присяжные до конца дня пребывали под впечатлением созданного Люси образа.

Под впечатлением удивительной паутины лжи, сотканной искусным мастером.

За последние несколько месяцев Шефер никого не убивал, по крайней мере, в нашем районе.

После обеда, состоявшего из цыпленка и пирога с ревенем, Нана отпустила детей, решив на сегодня освободить их от домашней рутины, и вместо этого попросила меня помочь ей вымыть посуду, то есть стать «соучастником в грязном и мокром деле», как она называла это в шутку.

– Как в старые добрые времена, – улыбнулся я, расплескивая мыльную пену на тарелки в раковине, старой, как и сам дом.

Нана успевала вытирать посуду так же быстро, как я ей подавал. Ее пальцы оставались такими же проворными, как и мысли.

– Мне нравится думать о том, что мы стали не только старше, но и мудрее, – прощебетала она.

– Не знаю. Мне вот до сих пор достается роль посудомойки.

– Я забыла тебе кое-что сказать, – вдруг посерьезнела Бабуля.

– Давай, – согласился я, переставая плескаться. – Выкладывай.

– Я хотела сказать тебе, что я горжусь тобой. Тем, как ты сумел перенести все то, что с нами произошло. Именно твоя сила и твое терпение вдохновили меня. А этого не так-то просто добиться, особенно, если учесть, что источником вдохновения явился ты. И я знаю, что точно так же твое поведение повлияло на Дэмона и Дженни. От них ничего не ускользает.

Я склонился над раковиной и почувствовал, что мне очень хочется выговориться.

– Сейчас продолжается самая черная полоса в моей жизни, – признался я Нане. – Самая тяжелая. Мне даже хуже, чем тогда, когда умерла Мария. Если, конечно, такое возможно. По крайней мере, тогда я точно знал, что ее больше нет в живых. Я мог позволить себе горевать. Я понял, что мне надо отпустить ее и начать дышать снова.

Нана подошла ко мне и нежно обняла, в который раз удивив силой своих рук.

Она посмотрела мне прямо в глаза, как всегда делала еще с тех пор, когда мне только исполнилось девять лет.

– Позволь себе погоревать о ней, Алекс. Отпусти ее.

На следующее утро в течение часа Люси Шефер продолжала давать свои мудрые и выгодные для супруга показания. Джейн Халперн делала все, чтобы присяжные услышали как можно больше о великолепном муже Люси.

Наконец, наступила очередь Кэтрин Фитцгиббон. Эта женщина была по-своему фигурой грозной и не менее внушительной, чем Джулес Халперн.

– Миссис Шефер, мы все, присутствующие в зале, внимательно выслушали вас. Похоже, что жизнь у вас очень очаровательна и почти идиллична, однако меня кое-что беспокоит. И вот чем я взволнована. Всего восемь дней назад ваш муж пытался совершить самоубийство. Он всерьез собирался покончить с собой. Поэтому, вероятно, он не совсем такой, каким вы хотите его нам представить. Возможно, он совсем не так сдержан и здоров. Не ошибаетесь ли вы, утверждая, что ваш муж психически здоровый и уравновешенный человек?

Люси Шефер смотрела прямо в глаза прокурора.

– Несколько месяцев назад мой муж понял, что вся его жизнь, его карьера и доброе имя каким-то образом, не без помощи лжи и фальсификаций, оказались в опасности. Он не мог даже поверить в то, что такие страшные обвинения были предъявлены именно ему. И эти суровые испытания в стиле Кафки подвели его к полному отчаянию. Вы, наверное, даже не представляете себе, что это значит – потерять свое доброе имя.

Кэтрин Фитцгиббон чуть заметно улыбнулась.

– Отчего же? Конечно, я все понимаю. Я же регулярно читаю прессу.

Эти слова вызвали легкий смешок в зале и даже среди присяжных. Нетрудно было догадаться, что Кэтрин вызывала симпатию у всех, не исключая и меня.