И теперь, как следует рассмотрев брюнета с безумными глазами, я опознал в том одного из «мелких» обидчиков Ксении, срисованных на одной из наших недавних прогулок. А что? Я никогда не переставал пополнять свой список, и сортировал вписанных в него индивидуумов по реакции на них моей подопечной. И делал это с прицелом на подобную этой ситуацию, когда некто незнакомый, но явно жаждущий наказания попытается нафаршировать вашего скромного слугу ледяными иглами. Попытается, проигнорировав даже то, что вокруг — обычные студенты, не ждущие ничего такого и могущие попасть под удар.

Та же Марина с Линетт были так увлечены разговором, — первая говорила, вторая слушала, — что летящий на нас ворох снарядов был ими замечен только в тот момент, когда те пересекли границу радиуса моего защитного периметра. Бесспорно, они отреагировали бы и защитились, но то — глава и заместитель не последнего в академии клуба «боевиков». А «гражданские» студенты?

Осколки льда ничем не уступают шрапнели, а куски льда именно осколками при столкновении с чем-то ещё и разлетаются…

В состоянии ускорившегося на два порядка сознания я планомерно, шаг за шагом подводил всё к тому, чтобы моя «рефлекторно поднятая» защита не только свела на нет эту нелепую попытку нападения, но и отразила её в брюнета. Я ни разу не шутил, когда размышлял о том, чтобы при случае удавить людей, присоединившихся к травле и едва не довёдших Ксению до ручки. Потому сейчас, получив возможность претворить справедливое наказание в жизнь, я испытал что-то навроде экстаза. Убийства здесь, конечно, не выйдет, но вот возмездие получится вполне себе сносным.

И наглядным, так как град ледяных осколков ещё никому не прибавлял ни здоровья, ни красоты.

В полном соответствии с моим планом все двадцать семь «сосулек» разбились об барьер из телекинетических нитей, прогнувшийся — и от намеренно вложенного переизбытка силы отправивший лишь прибавившие в смертоносности осколки назад, прямиком в брюнета, для которого сейчас не существовало ничего и никого кроме меня. Он буквально упивался жаждой убийства и своим отчаянием, не мысля ни о чём больше. Походило на то, будто бы его или накачали чем, или промыли мозги, поставив перед изнасилованным мозгом одну-единственную задачу. Но так как мне было наплевать на состояние своих врагов, делать удар слабее я не стал.

Лишь поставил отметку в памяти касательно того, что надо бы разобраться в вопросе этой самой «промывки сознания», формально в отношении псионов практически невозможной.

Сразу после выхода моего сознания из ускорения последовал треск попавшей под удар особо крупных и направленных мною мимо цели осколков древесины, а уже в следующее мгновение раздался полный боли крик, ставший бальзамом для моих ушей и надолго отпечатавшийся в памяти. Ублюдок в один миг потерял всякую боеспособность, и сейчас мог лишь выть, да раздирать одежду, в коже под которой засели сотни и сотни крошечных осколков. Ни один не погрузился слишком глубоко, но суммарно это должно было быть довольно-таки больно. В какой-то момент я даже подумал над тем, чтобы усилить испытываемые «жертвой» ощущения, но не успел: брюнет потерял сознание, а к месту подоспел первый преподаватель, в непосредственной близости от которого я злоупотреблять телепатией не собирался.

Немалых трудов мне стоило не позволить улыбке проявиться на лице, и ещё сложнее оказалось с изображением обеспокоенности и щепотки напускной паники. Но оно того стоило, ведь уже сейчас всё пошло в точности по моему плану: полный коридор свидетелей, и все как один утверждают, что пострадавший напал первым, и сам же «убился» об выставленную защиту.

«Триумф!».