Но, самое поганое, я четко понимал, что чувствую его вовсе не носом, не обонянием. Этот запах сразу сформировался в моей голове.

Повернулся к Гнусу. Прислушался к ощущениям.

Твою мать… Такая же хрень…

От Гнуса тоже пахло. Чем-то тёплым, металлическим. Похоже на слегка нагретый на солнце медный пятак…

Я закрыл глаза. Запахи не пропали — только сместились куда-то на периферию.

Что со мной? Какого хрена происходит?

Потупил еще пару минут, а потом списал это на удар головой. На последствия падения. Это было разумное объяснение. Я в него почти поверил.

Почти.

В коридоре раздался резкий, неприятный голос:

— Подъём, тунеядцы! Шевелите задницами! Сначала общее построение, потом зарядка и только после этого завтрак. Кто не работает, тот не ест. Все помнят⁈

В дверях нарисовалась массивная фигура.

Зубов. Старший воспитатель сегодняшней смены. Бывший военный, списанный по ранению — у него правая нога чуть подволакивает, но это не мешает ему гонять нас как здоровому. Жёсткий, сухой мужик с квадратным подбородком и взглядом замороженной рыбы. Он единственный, кого мы зовем по фамилии. Потому что если узнает, что дали кличку, будет локальный трындец.

В мужском интернате преподавательский состав подобрали соответствующий. Женщин во всём заведении числится всего две — пожилая учительница литературы и библиотекарша. Остальные сотрудники — отставные военные, бывшие охранники из колоний, надзиратели на пенсии. Разговор у них с воспитанниками всегда короткий. И всегда — болезненный.

— Пять минут на умывание! — рявкнул Зубов. — Разбор инвентаря на заднем дворе! Сегодня драите территорию до блеска!

Его взгляд остановился на мне.

— Рубин? А ты чего, мать твою, в верхней одежде дрых⁈ И почему весь в грязи?

Гнус рядом тихо хмыкнул и отвернулся. Сосед, конечно, тот ещё фрукт, но в данной ситуации меня сдавать не будет. Не из благородства — просто потому, что в Инкубаторе все стучат тихо. Если Толику придет в голову мысль слить мои ночные похождения, он сделает это позже, без свидетелей.

— Я задал вопрос, Рубин. — Зубов прошёл вглубь спальни, остановился в двух шагах от моей койки.

Голос у него был ровный, спокойный. Такой спокойный, что хотелось встать и сразу самому пойти в карцер.

— Да это еще вечером, перед отбоем случилось. — Я уставился в лицо Церберу с максимально искренним выражением на физиономии. — Решил побегать. Вы же знаете, страсть как люблю бегать. Дождь прошел, на очередном кругу поскользнулся и прям в грязь упал…

И тут снова появился он, этот дебильный запах. Вернее, не этот. А другой, но снова прямо в башке.

Что-то вроде сырого металла с примесью горелого пороха. Не такой, как от Гнуса. Совсем не такой. Тяжёлый, плотный, будто кто-то поднёс мне под нос гильзу от автоматного патрона.

Зубов. Запах шел от Зубова.

Я понял это сразу, без всяких сомнений. И ещё я понял — он не верит. Ни одному моему слову.

— Бегал, значит, — Зубов прищурился. — И сразу с утра пораньше напялил куртку?

Спокойно. Главное — спокойно. Не отводить взгляд.

— Я в ней спал, Иван Сергеевич. Холодно вчера было, отопление еще не включили. Завернулся, чтобы не замерзнуть.

Запах изменился. Металл никуда не делся, но к нему добавилась тонкая кислая нота — как от давно немытой бутылки из-под молока. Сомнение. Чёткое, осязаемое. Зубов колебался.

— А что случилось, Иван Сергеевич? — постарался я, чтобы голос звучал максимально тупо и заинтересованно. — Мы ночью крики слышали во дворе, сирену.

Зубов смотрел в упор. Молчал секунд десять. В тишине было слышно, как за окном наш интернатский дворник скребёт асфальт.