— Ты даже не пытаешься скрыть, насколько тебе наплевать на весь наш эксперимент и на то, что я хочу помочь тебе. — Он встал и последовал за мной, соблюдая, однако, дистанцию.

 — Что вы имеете в виду? — Я знал, о чем он говорит, и то, что он прочитал это в моих мыслях. — Я не пытался…

 — Черта с два ты не пытался!

 Я не был готов к его гневу и разочарованию, и он снова вторгся в мой мозг.

 — (Хорошо же, дитя подземелья, ты умело пользовался моим терпением и прятался за ним, как за стеной, но оно иссякло. Ни одной камфоры, ни одного вопроса, никаких игр до тех пор, пока я не увижу результата.)

 — Оставь меня, ты, подонок.

 — (Нет уж, такой роскоши ты не получишь. Я не оставлю тебя в покое до тех пор, пока ты сам не заставишь меня это сделать.)

 — Убирайся! — Я закрыл уши руками, как будто это могло помочь. Кортелью прорвал всю мою защиту, и я не знал, что делать.

 — (Заставь меня!) — Его слова оглушительно разносились во всех уголках моего мозга.

 — Пошел ты, будь ты проклят…

 Я был в ужасе от того, что он выполнит свое обещание и останется в моей голове. Я судорожно искал оружие, но не то, которое можно взять в руки, — я искал в глубинах разума.

 — (Убирайся, будь ты проклят!) — Мысль черканула, как искра, между моим разумом и его. Неожиданно послав импульс в его мозг и задержавшись там, я установил связь на уровне телепатии. — (Проклятый ублюдок, убирайся из моего разума!) — Меня трясло от бешенства.

 — (Остановись, остановись!) — Кортелью прервал контакт, в ту же секунду мой разум вернулся ко мне, а мой оппонент покачнулся и схватился за стул для равновесия.

 Я тоже едва стоял на ногах и оперся о край терминала:

 — Сукин сын!

 — Поздравляю, — проговорил Кортелью почти шепотом. — Псион.

 — О Господи! — Я глотнул и коснулся рукой губ. Еще несколько ругательств и проклятий вырвалось у меня, пока я доковылял до стула и сел.

 Кортелью опять сел напротив меня и на этот раз дал мне целую упаковку камфорных таблеток:

 — Держи.

 Трясущейся рукой я положил одну в рот. Беспорядочные обрывки образов мелькали у меня в голове — рекламные щиты, сигнальные огни, узоры, предназначенные для того, чтобы я посмотрел на них. Долгое время мы сидели молча, и, испытывая успокаивающее действие камфоры, я пытался понять, что же произошло.

 — Как ты себя чувствуешь? — спросил наконец Кортелью. Весь его вид выражал полнейшее участие.

 — Вам лучше знать. — Я с ненавистью взглянул на него.

 Он покачал головой:

 — Сейчас я не читаю тебя, и ты это прекрасно знаешь.

 — Ну и как вы думаете, каково мне сейчас? — Я отвернулся, тщетно пытаясь отыскать в комнате окно.

 — Наверное, ощущаешь гордость, восторг… как будто ты наконец добился чего-то значительного?

 — Нет. Я как будто весь в дерьме и совсем уничтожен, как последний придурок. Разве не так обычно себя чувствуют?

 — Это Гоба тебе сказал? — Его улыбка исчезла.

 — Ему даже не нужно было говорить этого. Каждый раз, когда я приближался к его мыслям или к мыслям любого спеца, я чувствовал это. — Я сжал кулаки.

 Кортелью изобразил гримасу:

 — Черт бы их побрал, почему они не…

 — А почему они должны меня любить? Кому интересно, когда кто-то читает их мысли? На моем веку людей убирали за гораздо более невинные вещи.