— (Перестаньте, не надо.)

 — (Докажи это.) — Его слова бухали у меня в голове, как тяжелые колокола.

 Я должен был избавиться от него, и слова здесь бесполезны. Я продемонстрировал ему то, что мог, — обрывки сцен моей жизни, которые должны были навсегда похоронить его сумасшедшее подозрение:

 — (Я никогда не был частью ваших воспоминаний!)

 Я показал, что значило выживать в Старом городе: достаточно правды, чтобы пресечь все возможные вопросы с его стороны, и, наконец, самое сокровенное — полыхающий огонь, пепел и страшные крики… Я вновь посмотрел на Зибелинга. Он пробормотал:

 — Да, я ошибся… Прости…

 Он внутренне содрогнулся от тех картин, которые предстали перед ним.

 Однако то, что я продемонстрировал, на самом деле ничего не доказывало. Я уже раскаивался в том, что позволил ему увидеть так много, и опустил глаза. И не мог смотреть на Джули.

 — Прости, — повторил Зибелинг, пожалуй, слишком быстро. Он испытал облегчение. Он искренне хотел поверить в то, что я не могу быть его сыном. Он был рад, что я не его сын. Эти мысли полностью занимали его: он был доволен, что те кошмары, свидетелем которых он стал, не пришлись на долю его сына, и его совершенно не трогало, что все это произошло со мной. — Ты, ублюдок, да я лучше подохну, чем признаю себя твоим сыном!

 Я снова резко поднялся в кровати.

 — Значит, ты так и не нашел его? Подумать только, ведь, возможно, ему пришлось жить в грязи, возможно, он стал рабом, выкапывающим руду в какой-нибудь дыре, только потому что кому-то не понравилось его лицо. Я очень надеюсь, что ты никогда его не найдешь!

 Зибелинг залепил мне пощечину. Джули смотрела на нас, как на сумасшедших.

 — Я нисколько не ошибся в тебе, — проговорил, наконец, Зибелинг. Он резко развернулся и вышел. Джули была так потрясена, что, не в состоянии выдержать, молча вышла вслед за Зибелингом.

 — (Я желаю, чтобы ты никогда его не нашел!) — яростно кинул я ему вдогонку перед тем, как свалиться в постель. Я долго лежал, и грудь моя разрывалась от боли.

 Глава 11

 Я уже преодолел половину склона холма, когда колени сдались. Мне почти удалось сделать вид, что именно здесь я намеревался присесть. С этого места открывалась неплохая панорама, если исключить из нее предпортовое поселение, о котором мне совершенно не хотелось думать. Я старался выбросить из головы комнату с белыми стенами, где я знал каждую трещинку на потолке; охранников с шахт в увеселительном заведении внизу, которые, казалось, только и ждут, чтобы опознать клеймо на моей руке; псионов, мечтающих разоблачить чужие секреты; порт и вообще все, что относится к человеческой цивилизации.

 …Сейчас я был свободен от всего этого, пусть хоть на час, и ближайшей моей целью было покорение вершины холма. Но под неумолимым грузом усиленного в полтора раза притяжения я как будто полз, и мне никогда не удалось бы преодолеть этот путь без палки в руке и без помощи Дира Кортелью. Он приходил ко мне, когда мог вырваться и «чтобы убежать от собственных мыслей», как он выразился.

 — В следующий раз, — произнес Дир, проследив за моим взглядом и прочитав мою мысль.

 — Да, конечно, — ответил я вслух, потому что, как и большинство псионов, он не привык молчать или получать ответы на вопросы еще до того, как задаст их традиционным путем. В этом заключалась причина того, почему люди-псионы не практикуют мысленные сцепки.