– Они сказали только, что «действуют на основании поступившей информации».

– А что, вы полагаете, они под этим подразумевали? – спрашивает доктор Белл на экране.

– Не знаю. Может, это имеет отношение к интернет‑порталу, или к провайдеру, не знаю, как это называется. Неважно. Я вот‑вот потеряю работу, и я, похоже, вот‑вот потеряю семью. По правде говоря, доктор, я как в аду. Как будто я уже умер и попал в ад. Не знаю, что мне делать.

Доктор Белл допил молоко и смахнул с колен крошки от печенья.

– Думаю, ты знаешь, что тебе делать, Ленни . Думаю, ты отлично знаешь, что тебе делать.

Зазвонил телефон; затем раздался голос Джиллиана Мак‑Ре: он работал в больничной регистратуре.

– Доктор, это Джиллиан. Вы не связались с Мелани Грин? Сегодня днем она два раза звонила. Судя по голосу, она просто в отчаянии. Думаю, вам надо поговорить с ней сразу же, как только у вас будет возможность.

– Безусловно, Джиллиан, – проговорил Белл, не беря трубку. – Немедленно приступаю.

40

Делорм толкнула по столу папку к Кардиналу. Ее глаза, эти серьезные карие глаза, ничем не выдавали ее чувств.

Кардинал раскрыл папку. Его первой реакцией были три слова:

– Только не это.

– Дальше еще хуже, – сообщила Делорм.

Если детектив‑сержант Шуинар пытался отвлечь Кардинала от его утраты, поручив ему помочь Делорм, он не мог бы выбрать более подходящее расследование. За десятилетия работы в полиции Кардиналу довелось повидать довольно неприятные вещи – омерзительные, черные вещи, – но он никогда не видел ничего, что потрясло бы его так, как те фотографии, на которые он сейчас смотрел.

Он потряс головой, словно пытаясь физически вытряхнуть заразу из своего мозга.

– На некоторых ей не больше семи лет.

– Знаю, – отозвалась Делорм, изучая ноготь своего большого пальца с таким видом, точно она каждый день сталкивалась с мужскими пороками подобного рода. – И это длилось годами. По крайней мере, до тех пор, пока ей не исполнилось тринадцать.

На более поздних снимках слез уже не было. На большинстве из них у девочки было безучастное выражение – как у овцы, которую стригут. Возможно, она старалась думать о чем‑нибудь другом: мысленно решала арифметические примеры, вспоминала названия рек, – делала все, чтобы отвлечься от того, что этот человек (ее отец или опекун) у нее отнимает. От того, что она никогда не получит обратно.

– Не знаю, как у тебя, – проговорила Делорм, – но для меня одним из самых сладких моментов в жизни был первый поцелуй. Донни Леруа. Мы были такие юные – даже еще не подростки. Мне, наверное, было двенадцать, может быть – одиннадцать, а он был, кажется, мой ровесник. Мы были у него в домике для гостей. Его семья жила на Форельном озере, на Уотер‑роуд, и у них был гостевой домик у самой воды. Просто хижина, с двумя двухъярусными койками.

Я пошла туда со своей подружкой Мишель Годен, а кто был другой парень, я не помню. Кто‑то вытащил бутылку и раскрутил ее. Я раньше слышала про игру в бутылочку, но сама никогда не играла. И знаешь, так смешно: до этого я даже толком не думала о том, чтобы меня кто‑нибудь поцеловал. Это не было чем‑то таким, чего мне страстно хотелось или чем я интересовалась. Да, видимо, мне было всего одиннадцать, я помню, как потом об этом думала.

Ну и вот, в конце концов Донни меня поцеловал. Ну, ты понимаешь, с закрытым ртом, и все длилось какую‑то долю секунды, но я никогда этого не забуду. Вот прошло уже двадцать пять лет, ну, около того, а я до сих пор это помню, помню тот сладкий ужас и восторг.