— Грехи отпускать — не по моему департаменту.
— Товарищ полковник, тут дело особое. Страшное дело... Мы-то отделались легким испугом, а начальника цеха... Расстрел ему дали. — У старика, наверное, просто не хватило духу сказать «расстреляли», но у Корнилова мелькнула догадка, что высшую меру заменили штрафным батальоном. Он спросил об этом. Но старик замотал головой:
— Расстреляли.
— Он был с вами?
— Нет.
— Тоже воровал талоны? — допытывался Корнилов, все еще не веря в страшную правду.
— Да нет же! Нет! — закричал старик. — Не виноват начальник был ни в чем. Когда Анфиногена Климачева арестовали и начали трясти наш цех, я подбросил в карман халата начальника цеха несколько поддельных талонов на сахар.
— И за эти талоны...
Старик кивнул.
— Анфиноген нас не продал.
— И что же произошло потом?
— Ничего. Несколько месяцев мы переждали, а потом я снова начал печатать талоны. Поляков их сбывал куда-то в райторг. Стали покупать всякую золотую ерунду. Напечатали мы тогда гору водочных талонов.
— Как звали начальника цеха?
— Алексей Дмитриевич Бабушкин. Остались у него жена и сын. Живут на Каменном острове. Вы, конечно, хотите знать, не реабилитировали ли Бабушкина. Нет, наверное. Я ведь молчал. Поляков тоже. Климачев давно умер. Большим человеком стал — заместителем председателя райисполкома.
Корнилов теперь понял, откуда знакома ему эта фамилия. Он вспомнил Климачева — крупного, веселого мужчину, с густой гривой седых волос, который, едва познакомившись с человеком, тут же и как-то очень естественно переходил на «ты», рассказывал остроумные анекдоты. При этом никогда не повторялся.
— С Поляковым не встречались?
— Нет.
— Значит, родные Бабушкина так и считают его преступником?
Старик не ответил. Несколько минут они сидели молча. Потом старик достал из авоськи бутылку кефира.
— Извините, у меня желудок больной. Надо часто есть. — И, сорвав крышечку, не торопясь, выпил кефир прямо из бутылки. Кадык на его худой шее неприятно двигался, и Корнилов отвел глаза.
«История с Бабушкиным меняет дело, — подумал он. — Показания этого деда нужны, чтобы снять пятно с невиновного человека. Через сорок пять лет после смерти! — От этой мысли на душе у Игоря Васильевича стало муторно. — Желудок бережет, сволочь!»
— А вам, Капитон Григорьевич, никогда не приходила в голову мысль заглянуть домой к Бабушкиным? К вдове и сыну.
— Приходила. Я рядом с их домом не один круг сделал. И к сыну в автобус садился — он экскурсии по городу возит. И заговаривал с ним — мы ведь не знакомы. А правду рассказать — язык не поворачивался. Не поверите — думал, как расскажу, как посмотрит он мне в глаза, тут же и умру от ужаса.
— Сегодня у нас пятница, в понедельник в двенадцать я вас жду на Литейном. — Корнилов оторвал от перекидного календаря, стоявшего на директорском столе, листок, написал на нем номер своей комнаты и телефон. — Будет хорошо, если вы все подробно опишете.
— Нет, нет! — Испуганно сказал старик. — У меня не получится. Я пробовал. Рука немеет. — Увидев, что Корнилов пошел к двери, он заторопился. — Подождите. Я покажу вам, где выход.
— Не заблужусь, — пробурчал Корнилов и, обернувшись, с порога сказал, — и мой вам совет — сходите к Бабушкиным.
Корнилов ехал по городу и думал о Бабушкине, которого расстреляли в сорок втором году. Больше всего его угнетала мысль о том что, умри Капитон молодым, не успев раскаяться, в памяти людей, в нашем мире живых, этот Бабушкин мог бы так и остаться запятнавшим свое имя мародером. |