— Очень трогательно, — говорит Эндрю. — Может, пойдем домой? Я весь продрог.

Ну ладно, а теперь вернусь к тому, с чего я начал.

Я прихожу домой, а мама испекла для меня лимонный пирог. Я чувствую его запах. Даже не знаю, по какому случаю он испечен. Может, и без всякого повода. Такое впечатление, что чем старше я становлюсь, тем больше маме хочется меня баловать.

Робби и Кейти терпеть не могут лимонный пирог. Они любят яблочный, вишневый, любой другой пирог, но только не лимонный. Они морщат носы, когда чуют его запах, и тогда мать говорит; «Это для Уолтера». Как будто они сами не знают.

Теперь вы понимаете, в каком я долгу перед ними?

— Садись, — говорит она. — Снимай сапоги. Пирог уже остыл, можно резать.

На лице ее тень легкой тревоги. Словно облачко затуманивает ясный взгляд.

Моя мама красивая женщина. Не голливудская красавица, конечно, но никого не оставляет равнодушным. Люди пялятся на нее, а она смущается. У нее вошло в привычку отворачиваться, когда на нее смотрят. У мамы идеально вылепленный подбородок, большие темные глаза и волнистые волосы, стянутые узлом на затылке. Но мне кажется, что все дело в ее улыбке. Именно улыбка делает ее неотразимой. Впрочем, она редко награждает ею. Нужно особенно постараться, чтобы заслужить ее.

Сегодня на ее лице нет улыбки.

— Что случилось, мама? — спрашиваю я, усаживаясь за стол.

— Заходил Бад Гундерсон и сказал, что ты избил его маленького сына. Я сказала, что не могу поверить в это.

— Он издевался над Кейти. Я не избивал его. Просто окунул в снег. Он прицепился к Кейти. Я просто хотел проучить его.

Она кивает, но как-то печально. Теперь она переживает из-за Кейти. Она кладет мне на тарелку кусок пирога, примерно пятую часть от целого. Весом, наверно, около фунта.

— Он говорит, что ты отобрал у него сапог.

— Он просто свалился с ноги. Я оставил его там же, сразу найдет.

Она без слов протягивает мне вилку. Мама многозначительно молчит большую часть времени. Это тяжело выносить. Я иногда спрашиваю себя, счастлива ли она. Она ведет себя так, будто ее счастье исключительно во мне.

— Если хочешь, я могу сходить за сапогом и отнести его к ним домой, — предлагаю я.

Она садится за стол рядом со мной. Плечи грустно опущены. Она качает головой.

— Нет, если он приставал к Кейти, тогда пусть сам идет за своим сапогом. Я просто беспокоюсь из-за того, что об этом подумает твой отец. Ты ведь его знаешь.

Я киваю в знак согласия. Я знаю своего отца.

— Может, будет лучше, если мы вообще не станем рассказывать ему об этом? Что касается меня, то это будет впервые.

Я лопаю пирог. Вкуснее его нет ничего на свете. У него всегда неизменно любимый вкус.

Я спрашиваю, как она думает, с Кейти все в порядке?

И тотчас понимаю, что совершил ошибку.

— Конечно, — отвечает она. — У нее прекрасный дом, семья, которая ее любит. Почему она должна быть не в порядке?

По ее глазам я вижу, что на самом деле напугал ее своим вопросом, заставил задуматься о том, что нужно человеку для счастья. Матери каждый день теряют своих детей — из-за болезней, несчастных случаев. На глазах матерей дети превращаются в моральных уродов. В Европе матери теряют своих сыновей на войне. А у моей матери дети дома, в тепле, сыты и ухожены. И тут вдруг я поставил под сомнение смысл такого существования.

— Просто иногда она меня беспокоит, — говорю я.

За Робби я тоже переживаю, но меньше. Потому что Робби не боится просить о том, что ему нужно.

— Ешь свой пирог, Уолтер, — говорит она.

Что я и делаю с удовольствием.