— О, боже, — сказал Маломар. — Я не могу поверить в то, что если фильм принесет много денег, то вы, ребята, будете вспоминать это условие.

Уортберг хитро ухмыльнулся.

— Мы можем вспомнить, а можем не вспомнить об этом условии. Но вы можете подпасть под него, если будете настаивать на своем варианте фильма.

Маломар пожал плечами.

— Я беру на себя этот риск, — сказал он. — И если у вас, ребята, все, то я пошел в монтажную.

Когда он вышел из телерадиоцентра, чтобы его отвезли на киностудию, Маломар почувствовал себя совершенно обессиленным. Он подумал, не поехать ли ему домой и немного вздремнуть, но у него было слишком много работы. Он хотел поработать хотя бы еще часов пять. Он почувствовал, как легкое покалывание в груди начинается опять. «Эти мерзавцы все-таки доконают меня» — подумал он. И он вдруг понял, что с того времени, как с ним случился инфаркт, Уортберг и Уэгон стали меньше бояться его, стали больше с ним спорить, стали больше докучать ему своими напоминаниями о расходах. Может эти мерзавцы действительно пытаются убить его?

Он вздохнул. Ему ужасно надоело иметь дело с этими отвратительными типами, да и с этим Мерлином, который вечно раздражается проклятиями в адрес постановщиков и Голливуда, говорит, что все они ничего не понимают в искусстве. А он, Маломар, рискует своей жизнью ради спасения мерлиновского варианта картины. У него было большое желание вызвать Мерлина л выгнать его на арену с Уортбергом и Уэгоном, биться с ними, но он знал, что Мерлин сразу же убежит с арены и бросит заниматься фильмом. Мерлин не верил в их дело так, как верил он, Маломар, и у него не было его, Маломара, любви к кино и к тому, что оно может.

Ну да ладно, черт с ними, подумал Маломар. Он сделает картину по-своему и она будет хороша, и Мерлин будет счастлив, а когда фильм принесет деньги, то в студии будут очень довольны и, если попытаются отнять у него его долю из-за перерасхода бюджета, то он организует свою компанию где-нибудь в другом месте, чтобы ставить фильмы, как хочет.

Когда лимузин остановился, Маломар ощутил подъем настроения, который он ощущал всегда, — то приподнятое настроение артиста, который направляется на работу, зная, что создаст нечто прекрасное.

Он работал со своими режиссерами почти семь часов, и когда машина подвезла его к дому, была почти полночь. Он так устал, что сразу же лег спать. Он чуть ли не стонал от утомления. В груди у него опять начинались боли, потом перекинулись на спину, но через несколько минут начались снова, и он старался тихо лежать, пытаясь заснуть. Он был доволен. У него был удачный день, он хорошо поработал. Он отбил атаку этих мошенников и делал фильм кадр за кадром.

Маломар любил сидеть в монтажной со своими режиссерами и постановщиком. Он любил сидеть в темноте и решать, что должны и чего не должны эти крошечные мелькающие изображения крошечных кадров на пленке, и, как божество, он как бы вкладывал в них их души. Если они были «хорошими», он делал их прекрасными и физически, говоря режиссеру, как смонтировать неприкрашенный кадр так, чтобы нос был не слишком костлявым, а рот не слишком выразительным. Он мог сделать глаза героини прекрасными лучшим освещением в кадре, а ее жесты более грациозными и трогательными. Добро он не заставлял впадать в отчаяние и не обрекал на поражение. Он был милосерден к нему.

В то же время он был очень придирчив к воплощению зла, к злодеям. Тот ли у них цвет галстука, тот ли покрой пиджака, которые нужны, чтобы как можно лучше подчеркнуть и выразить их злодейскую суть? Не улыбаются ли они так, что внушают доверие? Не слишком ли приличны черты их лиц? Такие кадры он приказывал вырезать на монтажной машине. Большей частью он отказывался позволять им быть скучными и надоедливыми. Злодей должен быть интересным. В своей монтажной Маломар внимательно следил за каждым пером, выпадающим из хвоста воробья.