Я видел, что Дженел очень рассердилась. Она не любила попадать в такое ложное положение, но я чувствовал, что она не собирается оставлять Элис весь кредит за режиссуру в фильме.

— Черт возьми, — возмутилась Дженел. — Не смотри на меня так. Я получила деньги на фильм и собрала людей, и мы все помогали писать сценарий, и он не был бы написан без меня.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда возьми кредит как продюсер. Почему ты так цепляешься за режиссерский кредит?

Тогда вмешалась Элис:

— Мы покажем этот фильм как конкурентный по Академии и Фильмексу, и у таких фильмов, люди это чувствуют, самой важной является режиссура. Режиссер получает большую часть кредита на картину. Я думаю, что Дженел права. — Она повернулась к Дженел: — Как ты хочешь, чтобы распределялся режиссерский кредит?

Дженел сказала:

— Кредит пусть идет нам обеим, а ты поставь свое имя первым. Хорошо?

— Ладно, как хочешь, — ответила Элис.

После ленча Элис сказала, что ей надо уезжать, хотя Дженел просила ее остаться. Я наблюдал, как они прощаются, целуются, а потом проводил Элис к ее машине.

— Ты в самом деле согласна? — спросил я ее.

Сохраняя полное спокойствие, сдержанно, прекрасная в таком своем состоянии, она сказала:

— Да, согласна. С Дженел случилась истерика после первого показа, когда все бросились ко мне с поздравлениями. Такая уж она есть, а для меня важнее, чтобы она чувствовала себя счастливой, чем заниматься всей этой ерундой. Понимаешь?

Я улыбнулся ей и поцеловал в щеку на прощанье.

— Нет, — сказал я. — Не понимаю таких вещей.

Я вернулся в дом, но Дженел нигде не было видно. Я подумал, что она, должно быть, пошла прогуляться по берегу, и не хотела, чтобы я шел с ней. И точно, через час я заметил, как она ходит по песку у воды. А когда она вернулась в дом, то сразу пошла в спальню. Когда я обнаружил ее там, то увидел, что она в постели, накрывшись простыней и одеялом, и плачет.

Я молча сел на постель. Она протянула руку и взяла меня за руку. Она все еще плакала.

— Ты думаешь, что я такая гадость, да? — сказала она.

— Нет, — сказал я.

— И ты думаешь, что Элис просто удивительная, так?

— Она мне нравится, — осторожно проговорил я.

Я знал, что она боялась, вдруг я подумаю, что Элис лучше ее.

— Это ты попросила ее вырезать этот кусочек негатива, — спросил я.

— Нет, — сказала Дженел. — Она сама это сделала.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда прими это, как есть, и не мучайся, кто сделал больше, кто лучше. Она хотела сделать это для тебя, согласись. Ты же знаешь, что сама хочешь, чтобы было так.

Она опять стала плакать. И в самом деле она была истеричкой. Я приготовил ей суп и дал ее лекарство, эти голубые десять миллиграммов, приносившие ей удовлетворение. Она заснула и проспала весь вечер и следующую ночь, до утра в воскресенье.

До вечера я читал. Потом смотрел на берег и на воду, пока не занялся рассвет.

Дженел наконец проснулась. Было около десяти часов утра. В Малибу начинался прекрасный день. Я сразу же понял, что она будет чувствовать себя неловко в моем присутствии и не хочет, чтобы я оставался здесь и дальше. Она, как обычно, запротестовала, как протестуют прекрасные южанки. Но я видел, как разгорелись ее глаза. Она хотела позвать Элис и выказать ей свою любовь.

Дженел проводила меня до машины. На ней была одета одна из ее шляп с широкими полями, защищавшими ее кожу от солнца. Это была самая настоящая широкополая шляпа. Большая часть женщин выглядела бы в ней безобразно, но со своими совершенными лицом и фигурой она выглядела в ней прекрасно.