— Эдди Лансер все еще работает на картине? — спросил я.

— Да, — ответил Джефф Уэгон.

— О’кей. Удачи вам.

— Спасибо, — сказал Уэгон. — Мы будем держать тебя в курсе дела. Увидимся на вручении призов Академии.

И он повесил трубку. Это было смешно. Они делали не картину, а барахло, и Уэгон пытался еще что-то вякать про призы Академии. Я почувствовал, что Эдди Лансер предал меня, оставшись на картине. Как-то раз Уэгон сказал о нем абсолютно справедливую вещь, что Эдди Лансер прирожденный сценарист. Но он также был прирожденным романистом, но я знал, что романы он писать больше никогда не будет.

Еще вот что было забавно: хотя я и дрался за сценарий, а он становился все хуже и хуже, и тогда я принял решение уйти, тем не менее я чувствовал себя задетым. И еще, я думаю, в глубине души я все-таки надеялся, что, если бы я вернулся в Калифорнию для работы над сценарием, я мог бы встретиться с Дженел. Мы не видели друг друга несколько месяцев. Последний раз я позвонил ей просто, чтобы сказать «привет», мы чуть-чуть поболтали, и в конце она сказала:

— Я рада, что ты позвонил мне.

И стала ждать, что я на это скажу.

Помедлив, я ответил:

— Я тоже.

Она засмеялась и стала передразнивать меня:

— Я тоже, я тоже.

А потом:

— А, все это неважно.

И весело засмеялась. Потом сказала:

— Когда снова приедешь, позвони.

Я сказал, что позвоню, хотя знал, что едва ли.

Месяц спустя после разговора с Уэгоном позвонил Эдди Лансер. Он был дико разгневан.

— Мерлин, — сказал он. — Они переделывают сценарий, чтобы не дать тебе кредита. Этот парень, Фрэнк Ричетти, пишет заново все диалоги, просто-напросто перефразируя твои слова. Переписывают сцены, ровно настолько, чтобы казалось, будто это уже не твоя работа. Я как-то услышал, как эта троица, Уэгон, Белфорт и Ричетти, обсуждали, как бы им выкинуть тебя с кредита и не дать тебе процентов. Эти ублюдки даже не обратили на меня никакого внимания.

— Да не волнуйся, — ответил я. — Я автор романа и я написал первоначальный вариант сценария. Я консультировался в Гильдии Писателей, им никак не удастся лишить меня кредита, по крайней мере частичного. А это спасает мои проценты.

— Не знаю, — сказал Эдди Лансер. — Просто предупреждаю тебя о том, что они задумали. Надеюсь, что ты сможешь защитить себя.

— Спасибо, — сказал я. — Ну, а ты что? Как работается на картине?

— Этот долбанный Ричетти просто безграмотный ублюдок, а из этих двоих, Уэгона и Белфорта, я и не знаю, кто более бездарен. Похоже, что и картина будет на редкость бездарной. Бедняга Маломар, наверное, переворачивается в своем гробу.

— Да, бедный Маломар. Он мне постоянно говорил, что Голливуд — это очень здорово, и какие тут работают искренние и одаренные люди. Жаль, что он не может на все это посмотреть.

— Да уж, — сказал Эдди Лансер. — Слушай, когда приедешь в следующий раз в Калифорнию, звякни мне, и мы сходим с тобой куда-нибудь.

— Не думаю, что я еще раз приеду в Калифорнию. Если окажешься в Нью-Йорке, позвони.

— Ладно, договорились, — сказал Лансер.

Картина вышла через год. Я получил кредит за книгу, но за сценарий мне кредита не дали. Его получили Эдди Лансер и Саймон Белфорт. Я подал в арбитраж в Гильдию Писателей, но проиграл. Ричетти с Белфортом изрядно перекроили сценарий, так что и процентов мне не досталось. Но это ничего не меняло. Картина провалилась с треском, но хуже всего было то (об этом я услышал от Дорана Радда), что в провале фильма обвиняли мой роман.