В этой книге будет много о любви, но книга эта не о любви. Эта книга о войне. О старой войне между верными друзьями. О великой «новой» войне между мужчинами и женщинами. Конечно, это старая история, но она теперь начинается сначала. Воительницы Женской Эмансипации думают, что у них есть нечто новое, но их армии просто сошли с партизанских холмов. Сладкие женщины всегда осаждали мужчин: в колыбелях, в кухне, в спальне. И у могил их детей, лучшее место, чтобы не слышать мольбу о жалости.

А, ты думаешь, что у меня зуб на женщин. Но я никогда не испытывал к ним ненависти. И они окажутся лучше мужчин, вот увидишь. Но правда в том, что только женщины могли сделать меня несчастным, и они делали это, начиная с колыбели. Но это же может сказать большинство мужчин. И с этим ничего не поделаешь.

Ах, какую мишень я из себя сделал! Я знаю — я знаю — искушение почти непреодолимо. Но будь осторожен. Я ловкий рассказчик, не какой-то там уязвимый чувствительный художник. Я принял меры. У меня еще есть несколько сюрпризов.

Но довольно. Позволь мне приступить к делу. Позволь мне начать и позволь мне закончить».

И это был великий роман Осано, бессмертное творение, которое должно было принести ему Нобелевскую премию и восстановить его славу. Жаль, что он не написал его.

То, что он был великим мастером надувать, что следовало из этих страниц, н° имело никакого значения. Может быть, это было даже частью его гениальности. Он хотел поделиться своими внутренними мирами с окружающим миром, вот и все. И вот эта последняя шутка — шесть страниц его романа. Именно шутка, потому что мы с ним совершенно разные писатели. Он — такой щедрый. А я — теперь я это увидел — такой прижимистый.

Я никогда не был без ума от его работы. Даже не знаю, любил ли я его, вообще говоря, как человека. Но я любил его как писателя. И потому я решил — может быть, ради удачи, может быть, ради силы, а может быть, просто из озорства — использовать эти страницы как свои собственные. Нужно было только изменить одну строчку. Смерть всегда вызывала мое удивление.

Глава 51

У меня нет истории. И этого как раз Дженел никогда не понимала. Того, что я начинаюсь с самого себя. Что у меня никогда не было ни дедушки с бабушкой, ни родителей, ни теток, ни дядьев, не было друзей семьи, не было двоюродных сестер и братьев. Что в моих детских воспоминаниях нет места какому-то особому дому, особой уютной кухне. У меня не было ни своего города, ни деревни. Что моя история начинается с самого себя и моего брата, Артура. И того, что, когда границы мои раздвинулись и включили в себя Валери и ребят и ее семью, и я стал жить с ней в городском доме, когда я стал мужем и отцом — тогда они стали моей реальностью и моим спасением. Но мне больше нечего волноваться о Дженел. Я не видел ее больше двух лет, а с момента смерти Осано прошло уже три года.

Вспомнить Арти мне невыносимо тяжело, и даже когда я мысленно произношу его имя, слезы появляются у меня в глазах, но он единственный, о ком я когда-либо плакал.

Все два последних года я сидел в своем рабочем кабинете и занимался тем, что читал, писал и был примерным мужем и отцом. Иногда я выбираюсь в город пообедать с друзьями, но мне нравится думать о себе как о серьезном, занятым делом человеке, который отныне будет вести жизнь гуманитария, литератора. Все авантюры и приключения которого — в прошлом. Короче говоря, я молюсь о том, чтобы жизнь больше не готовила мне сюрпризов.