Можаев только и успел поднять руки, раскрыв рот, да опустить их. Увы! Хватательный рефлекс у этого мечтателя был совсем не выработан!

Как звучно и разнообразно материл его Грешников! Каких только эпитетов и сравнений не выискивал, охая и придерживая пострадавший орган! Выпустив пар, опер со стоном сел на бревно у стены сарая, посмотрел на клок Ченовой рубахи в пятерне. В голосе его зазвучало усталое удивление:

— Надо же, зверюга! С мясом вырвался! Кровища, смотри! Это я ему шкуру со спины содрал! А я еще думаю — как это он вырвался? У меня никто еще не вырывался! Но я был прав — в сараюшке мак варил этот кудесник. Не бог весть что, но уже можно брать. А там уж мы его раскрутим и по Михалычу с Низовцевым! Я его сейчас в розыск по городу подам! Некуда ему деться будет, побежит к своим, в логово. А там мы его и накроем!

Бывают в романтической жизни сыщиков и скверные прозаические моменты. С одним из них Авенир познакомился в тот же вечер. Омоновский наряд на трех автобусах нагрянул в Евразию. Оцепив общежитие, ребята в масках всполошили обитателей этого улья, прочесав все три этажа. Грешников самолично рыскал по комнатам, напрасно выискивая Чена, а всех подозрительных, напоминавших его, направлял во двор к Авениру для опознания. Можаев, понурясь, стоял у машины. Его нежная душа русского интеллигента в четвертом поколении страдала. Тихая покорность обитателей Евразии заставляла его ощущать себя опричником и палачом. Старик спустился к выходу и подошел к нему мелкой тряской походкой.

— Зачем вы ищете Чена, Авенир Аркадьевич? — мягко спросил он.

— Это не я его ищу,— малодушно отрекся Авенир.— Это милиция. Я ищу убийцу одного бизнесмена.

Ох это чистоплюйство! Не доведет оно россиянина до добра!

— Чен не убивал Низовцева,— возразил старик, заглядывая в голубые глаза горе-сыщика.— Он был в это время с нами. Его все видели. Вьеты не убийцы.

— Откуда вы знаете, когда это было?

— Об этом писали в газете,— улыбнулся старик.

— Вашим свидетельствам нельзя верить,— постарался напустить на себя спасительную суровость Авенир.— Вы его выгораживаете.

— А когда вьет признает вину, ваш закон ему верит?

— Кто же станет на себя напраслину возводить?

— Если закон получит виновного, вы оставите нас в покое?

Авенир пожал плечами, не зная, что и ответить.

— Чен варил и продавал опий,— буркнул он.

— Но у нас вы не нашли опия, не так ли? — вкрадчиво, но очень настойчиво спросил старик.— Чен отрекся от нас. Он стал жить один и смущать других вьетов. Рано или поздно он должен был погибнуть.

Он прошептал какое-то заклинание, а может быть, молитву и коснулся рукой амулета в мешочке, висевшего на темном шнурке на его высохшей длинной шее.

— Трудно держаться избранного пути,— все так же вкрадчиво и настойчиво продолжил он.— Особенно если не знаешь, куда он ведет. К сожалению, ни у вас, ни у меня нет этого знания.

— Есть опыт всего человечества! — возразил Авенир.

Старик только лукаво улыбнулся в ответ на его запальчивость, покачал седой головой и вернулся в свой ковчег, на ступенях которого его с почтением ожидала толпа встревоженных соплеменников. Он поднял руки над головой и принялся что-то громко говорить им, успокаивая и показывая вверх.