Он отослал оруженосца и рухнул на постель. От усталости не было сил пошевелиться, в ушах не смолкал страшный рев пламени. Перед недвижным взглядом, уставленным в крышу палатки, плясала хрупкая женская фигурка с воздетыми руками, гибнущая в пожаре. Прижав руку ко рту, Гедер вгрызся в ладонь до крови, пытаясь не слышать огненного гула.

Дым десяти тысяч людей поднимался в небо.

Китрин

Весть о гибели Ванайев обрушилась на Порте-Оливу, как морской вал. На главном рынке, в порту, в харчевнях и на постоялых дворах, на лестнице кирпично-стеклянного лабиринта, служащего дворцом наместнику, — везде кипела молва; история дополнялась новыми вестями с моря и суши, а то и просто домыслами. Ванайи горели три дня. Антейцы перегородили ворота и убивали каждого, кто пытался сбежать, а перед уходом осушили каналы — чтобы нечем было гасить огонь — и разлили по улицам ламповое масло, целыми бочками. От жара лопались камни. Запах пожара относило ветром до самой Маччии, закаты сделались кроваво-алыми. Обугленные тела до сих пор перегораживают дамбы в Ньюпорте.

Китрин прислушивалась к вестям с той же жадностью, с какой здешние нищие высматривали на мостовой оброненные монетки. Сперва она отказывалась верить — города не гибнут за одну ночь, знакомые ей улицы и каналы не могут разрушиться от одних слов рассказчика, даже если он антейский воин. Однако с каждым пересказом, с каждым новым голосом, повторяющим те же слова, неверие испарялось. Даже если истории были отголоском одна другой, все вместе они не могли не убеждать.

Ванайи погибли.

— Грустишь? — спросил Сандр.

Китрин сидела на краю актерского фургона, свесив ноги, как ребенок на слишком высоком стуле. Вокруг кишела полуденная толпа. Девушка проводила глазами тонкого как тростинка циннийского мальчика с бесцветно-соломенными волосами, пробирающегося в тесном людском потоке. От солоноватого морского запаха воздух казался холоднее. Ответ не приходил. И все же Китрин попыталась объяснить.

— Сама не знаю. Нет, наверное. Трудно жить среди вот этого, — она кивнула на толпу вокруг, — и чувствовать чужую смерть. Я знаю, что магистр Иманиэль погиб. Кэм, наверное, тоже. И все мальчишки, которые играли на улицах. И от этого порой грустно. Но когда я думаю о том, что погибло все — и овощной рынок, и дворцы, и плоскодонные баржи, все-все, — то чувствую… как бы это назвать… отрешенность?

— Правильное слово, — кивнул Сандр, как будто понял.

— У меня теперь нет знакомых. Я прожила всю жизнь в Ванайях, там меня знал почти каждый — кто я, что за человек… А теперь они все погибли, к Ванайям меня ничто не привязывает. Капитан Вестер, Ярдем Хейн, ты, труппа мастера Кита — кроме вас, меня никто не знает.

— Трудно тебе, — сочувственно промолвил Сандр, беря ее за руку.

«Да нет же, это самое лучшее во всей истории, — пронеслось в голове Китрин. — Когда тебя никто не знает, можно быть кем угодно».

— Сандр! — окликнул юношу мастер Кит. — Пора.

— Иду! — Сандр вскочил на ноги и мягко улыбнулся Китрин той улыбкой, которую обычно приберегал для сцены. — Подождешь конца пьесы?

Девушка кивнула. Все равно идти некуда. А кроме того — интересно, с чего это Сандр переменил к ней отношение. Должно быть, какая-нибудь красотка ему отказала, и теперь он заигрывает с Китрин, чтобы залечить раненое самолюбие. Наверняка после сцены у мельничного пруда он считает ее легкой добычей.