— А почему Паллиако сжег город? Он целил в меня?

Повисла тишина, Джорей не отрывал взгляда от блестящих глаз собаки, словно ведя с ней неслышный диалог.

— Вряд ли, — наконец ответил он неуверенно. — И без того все шло плохо. Гедер отдавал неверные приказы, последствия не замедлили сказаться. Он знал, что его никто не принимает всерьез.

— Он сжег один из городов Вольноградья из чистого стыда?

— От унижения. Он был оскорблен. И кроме того — пока не знаешь, как оно случится на деле, все воспринимаешь по-другому.

Один из псов тихо зарычал. На ветку дерева опустилась птица, глянула на беседующих и вновь упорхнула. Доусон приложил пальцы к холодному окну оранжереи, стекло тут же запотело. Мысли метались. Шагающий по Кемниполю поток воинов и наемных убийц, которым Иссандриан заплатил деньгами из Астерилхолда. Вежливое, бесстрастное лицо Паэрина Кларка, банкира из Нордкоста. Гнев Канла Даскеллина. А теперь еще и сожженный город.

Слишком многое пришло в движение, причем без всякой видимой связи.

— Поворот круче некуда, — заметил барон.

— Гедера потом как подменили, — продолжил Джорей, будто не слышал. — Он всегда держался особняком, только прежде ходил в шутах. Над ним все потешались, он почти не замечал. А потом всем стало не до смеха. И ему тоже.

Джорей не отрывал глаз от окна, однако взгляд был устремлен вдаль, на что-то более важное, чем комната и весенние деревья за окном. Доусон хорошо знал такую опустошенность, чреватую болью, и отогнал прочие мысли. Сын нуждается в его помощи — значит, державные дела, пусть и требующие внимания, подождут.

Доусон сел. Джорей мельком взглянул на отца и отвел глаза.

— Расскажи, как было, — попросил барон.

Джорей улыбнулся одними губами и покачал головой.

— Я бывал на войнах, — не отступал Доусон. — Видел, как гибнут люди. Я знаю, какую тяжесть ты в себе носишь. Пока не выскажешься — она не уйдет.

— Ты не совершал того, что совершили мы, отец.

— Я убивал людей.

— Мы убивали детей. Женщин. Стариков, вся вина которых лишь в том, что они жили в Ванайях. А мы их убили. Перекрыли воду и подожгли город. Когда они лезли через стену, мы их резали. — Голос Джорея дрожал, глаза широко раскрылись от ужаса. — На нашей совести чудовищное злодеяние, отец.

— А ты думал, война не такова? Мы мужчины, Джорей. Не мальчишки, которые, помахав палками, объявляют злого колдуна побежденным. Мы исполняем то, чего требуют долг и честь, и наши деяния нередко чудовищны. Я почти в твоем возрасте участвовал в осаде Аннинфорта. Мы заморили жителей голодом. Не пожар — медленная болезненная смерть тысяч людей. А слабые умирают первыми. Дети. Старики. Мы принесли в город чуму. Лорд Эргиллиан послал всадников по всей округе — найти больных. Кого нашли, тех объявили послами и отправили в город. Их убили, но болезнь успела распространиться. Каждый день к воротам подходили женщины с младенцами на руках, упрашивая нас забрать хотя бы детей. Обычно мы даже не глядели. А иногда брали ребенка и убивали прямо на глазах у матери.

Джорей побледнел, и барон, подавшись вперед, положил ладонь на колено сына — как в детстве. На миг Доусона охватила горечь: сын-подросток на глазах становится взрослым, и этот разговор — копия того, какой давным-давно случился у Доусона с отцом, — тоже часть взросления. Ребенок должен уступить место мужчине. Так потеря становилась осмысленной. И переносимой. Большее Доусону было не под силу.

— Аннинфорт тогда восстал против трона, — добавил он. — И должен был пасть.