— Гедер Паллиако, — встрял Даскеллин, проводя рукой по волосам, — дешевый фигляр, которого мы возвысили ради того, чтобы превратить взятие города в фарс и попортить репутацию Иссандриану. Паллиако — молокосос, весь его военный опыт — выдернуть из ноги стрелу и тут же рухнуть с коня. А теперь он еще и кровавый тиран! К сегодняшнему вечеру Иссандриан соберет добрый десяток свидетелей, готовых поклясться, что назначение Паллиако было делом наших рук, и одним из свидетелей, бесспорно, выступит лорд Терниган. И мы не сможем ничего отрицать.

Доусон видел смущение в глазах остальных, и сжатые плечи, и опущенные головы. Если ответить гневом на гнев, все выльется в перебранку между ним и Даскеллином и цельность клана пойдет прахом. Барон улыбнулся.

— Отрицать? — переспросил он. — Да я буду гордиться правом сидеть рядом с Паллиако! Вы что, не видели сегодняшнего парада? Не понимаете, что в эту самую минуту несколько сотен верных антейцев под предводительством Паллиако маршируют по направлению к Кемниполю?

— Не понимаю, — признался Оддерд.

— Дело представим так, — продолжал Доусон. — Когда Паллиако обнаружил, что Иссандриан ведет на Кемниполь вооруженную армию, он решил бросить свои войска на защиту престола. И вместо того чтобы отдать Ванайи врагу, он решился на деяние, свидетельствующее о железной решимости. Он не грабил город, забирая последние медяки. Он не сбыл его с рук в обмен на налоговые послабления. Он сжег его, как воин из древних легенд. Как сами драконы. Кто в целой Антее сравнится с ним в силе и в чистоте намерений? Кто еще способен совершить то, что сделал Паллиако?

— Но ведь игры разрешил сам король. А эта армия, призванная нас спасти, из кого состоит? Половина — люди Иссандриана, остальные питают к Паллиако в лучшем случае презрение, — скривился Даскеллин. — Детские сказки.

— Его не презирают. Его боятся. И если мы станем повторять это погромче и почаще, то испугается и Иссандриан. А поскольку от этого зависит наша жизнь, предлагаю попрактиковаться хором.

— Вот как, оказывается, выглядит отчаяние, — не сдержался Даскеллин. Доусон не ответил.

— Если Иссандриан пойдет против нас — все увидят, что Паллиако прав. Если не пойдет — значит, боится Гедера. В любом случае Иссандриан теряет изрядную долю власти над королем. А мы достигаем цели, не запродавая себя Нордкосту и Медеанскому банку. Это несказанная удача, милорды, и отказываться от нее глупо. Однако обнародовать свою версию надо сейчас, сегодня. Когда придворные разойдутся на ночь, в постели они должны шептать то, что мы им расскажем. Если дать мнению устояться, переломить его будет в сотню раз тяжелее.

— А если Иссандриан повернет все против этого мальчишки Паллиако? — спросил барон Нурринг.

— Тогда кинжал, направленный вам в живот, вонзится в брюхо Паллиако. И попробуйте меня убедить, что вы на это не согласны.

Гедер

Бедра Гедера стерлись чуть не в кровь и горели огнем, спина болела. Весенний ветер доносил с гор запах снегов и льда. Рядом шли конные и пешие воины — последнее напоминание о ванайской кампании. Никто не пел, никто не обращался к Гедеру, кроме как за распоряжениями, да и то лишь из-за необходимости упорядочить движение нескольких сотен солдат, повозок и коней в последние дни похода. Даже в тесной ванайской квартирке, где единственным его собеседником был огнеглазый оруженосец, а день был заполнен тошнотворными поручениями Алана Клинна, Гедер не мог в полной мере оценить, что такое одиночество в толпе.

Он знал, что с него не сводят глаз. Знал, что осуждают. Никто, конечно, не произнес и слова — ни один не встал и не сказал в лицо, что Гедер чудовище, что он хуже любого преступника.