После обеда Томас решил пройти через Люксембургский сад и вверх по холму вдоль улицы Суфло до Пантеона. У библиотеки Сент-Женевьев он задержался и в который раз перечитал имена великих ученых и мыслителей, вырезанные на стенах. Да Винчи, Эразм Роттердамский, Ньютон, Бэкон, Кеплер, Лавуазье. Когда Томас был студентом, эти люди бесконечно вдохновляли его. Сейчас же имена вызвали в нем смутное беспокойство. Они умели мечтать и предвидеть будущее, они имели смелость ставить под сомнение принятый порядок вещей, рискуя порой собственной жизнью. Ему вдруг вспомнились слова Прийи, когда он поступил на раборту в «Клэйтон». «Они превратят тебя в наемника, готового за деньги продать собственную душу», — сказала она. Томас не согласился с ней тогда и был не согласен теперь. Но философы и ученые, святые и мудрецы имели право судить. Будь они живы, приняли бы они сторону Прийи?

Он отвернулся и через мощеную площадь зашагал к церкви Сен-Этьен-дю-Мон. Проходя мимо, Томас вдруг снова вспомнил слова Леона: «Вы религиозный человек, мистер Кларк?» Почему-то он никак не мог их забыть. Разумеется, ему бы и в голову не пришло просить небеса помочь отыскать Зиту. И тем не менее мысль засела где-то глубоко в мозгу, словно заноза, и не давала ему покоя.

Из церкви вышла пожилая пара, и, прежде чем тяжелая дверь снова закрылась, Томас бросил быстрый взгляд внутрь. Он успел заметить высокие сводчатые потолки, арки с заостренным верхом, узкие и высокие резные колонны и стрельчатые окна. Его вдруг потянуло войти и осмотреть все как следует.

Дверь за ним закрылась, отрезая все шумы и звуки улицы. В церкви стояла абсолютная, полная тишина. Он медленно двинулся вперед по центральному нефу. Солнце пробивалось сквозь многоцветные витражные стекла; перед изображениями святых горели свечи. Язычки пламени слегка подрагивали. Табличка сообщала, что цена свечи — два евро. Томас заколебался, но тут же решил, что все его сомнения — полная ерунда. Кому будет плохо, если он немного помолится?

Он опустил в ящик монету в два евро и взял свечу. Потом зажег ее от другой, уже горевшей, закрепил в подсвечнике и отошел к боковому нефу. Он осенил себя крестным знамением, как раньше, в детстве, опустился на колени и сложил ладони под подбородком.

Сначала Томас хотел помолиться о том, чтобы Бог послал ему удачу, но идея показалась ему какой-то кощунственной. Поэтому он закрыл глаза и попросил милости Господней. Понятие «Божья благодать» Томас почерпнул еще из катехизиса; оно было древним, пыльным и словно выцветшим, как старинный манускрипт из какой-нибудь библиотеки, но Томас почувствовал, как в его душе рождается отклик. Он и сам не мог объяснить, что это было. Но когда он прочел молитву и открыл глаза, все вокруг как будто немного изменилось. Церковь была той же, и мир был все тем же, но в первый раз после смерти Мохини Томас ощутил, как на сердце его опустился покой.

Он вышел из церкви на площадь Сент-Женевьев и в который раз проверил Black-Berry. Никаких вестей от Джулии не было. Томас немного порылся на полках в букинистической лавке, купил головку сыра в сырном магазине и вернулся в отель. Ему страшно хотелось позвонить Джулии самому, но он знал, что не стоит дергать ее раньше времени.

Долгожданный звонок раздался в шесть часов.

— Томас, — сказала Джулия. — Я прошу прощения за долгое молчание. Весь день были встречи, я никак не могла выбраться. Я достала ордер.

— Как вам это удалось? — поразился Томас.

— Дружеские связи и немного удачи. Мы знали, что отдел по борьбе с сутенерством присматривает за Петровичами, но не знали почему.