— Чергейт.

Он еще раз взглянул на ворота и вдруг увидел Прийю. Она стояла рядом с охранником и не спускала с него глаз. Они все еще смотрели друг на друга, когда такси отъехало от обочины. Если бы Прийя успела на пару секунд раньше, они попрощались бы по-настоящему.

Но сожаления, написанного у нее на лице, было более чем достаточно.

Глава 14

Париж, Франция.

Для Зиты Париж означал только беспрестанный, изнуряющий труд. Мир сократился до размеров ресторана и примыкающей к нему квартиры. Мало того что работа была тяжелой, в течение дня ей не позволяли даже передохнуть. Тетя Навина, которая настаивала на том, чтобы Зита звала ее «тетушка», постоянно напоминала ей о долге и не проявляла никакой снисходительности, даже если видела, что Зита смертельно устала. Она раздавала приказы, как прирожденный диктатор. «Подмети!», «Вымой пол!», «Отскреби это пятно!», «Вычисти плиту!», «Убери в ванной!» — эти слова повторялись по сотне раз в день. Как бы Зита ни старалась, что бы она ни делала, все было сделано плохо и слишком медленно.

Спала она по-прежнему в кухне, на дне шкафа с посудой, под грязными скатертями. Неизвестно почему, но тепло из ресторана и квартиры не проходило в вентиляционное отверстие, и Зита постоянно мерзла. Время от времени ей приходили в голову мысли о побеге, но в течение дня ее никогда не оставляли одну, а на ночь тетушка запирала обе кухонные двери. Ключ она носила на своем ожерелье. Кроме дверей, из кухни можно было выбраться только через воздуховод, но труба была слишком узкой даже для ее размеров.

Однажды ночью кухня так промерзла, что Зита не могла спать. С каждым часом она дрожала все больше и изо всех сил сжимала зубы, чтобы они не стучали. Она завернулась в скатерть поплотнее, поцеловала статуэтку Ханумана и прочитала молитву, прося тепла, но ничего не помогало — к утру Зита почувствовала, что пальцы на ногах совсем онемели от холода. Она с трудом выбралась из своего кокона и решила погреть ноги в раковине.

В кухне было темно, словно на дне колодца. Зита споткнулась о швабру, которую оставила возле холодильника, и та с грохотом обрушилась на пол. Она замерла в страхе, прислушиваясь, не раздадутся ли шаги на лестнице. Тетушка ударила ее всего один раз — когда Зита перевернула ведро с раствором моющего средства в ванной, — но угрозы слетали с ее языка постоянно. Что-то скрипнуло, и ее сердце учащенно забилось, но звук, судя по всему, донесся сверху.

Как можно тише Зита забралась на рабочую поверхность и сунула ноги в раковину. Потом нащупала кран и медленно, очень осторожно повернула его. Полилась теплая вода — сначала тоненькой струйкой, потом чуть сильнее. Зите показалось, что вода журчит слишком громко; она буквально окаменела, ожидая, что в кухне вот-вот появится тетушка с веником в руках.

Она принялась осторожно растирать пальцы ног, чтобы восстановить кровообращение. На ней был все тот же чуридар, который еще в Бомбее дал ей Навин. Белье Зита не стирала с тех пор, как покинула Индию. Дядя Навина, которого она должна была звать «дядюшка», разрешал ей пользоваться туалетом в ресторане, но только рано утром и поздно вечером. Однажды, когда Зита набралась храбрости и попросила разрешения вымыться, тетушка язвительно рассмеялась и прошипела: «Ты не стоишь тех денег, которые мы платим за горячую воду».

Согрев немного руки и ноги, Зита слезла со стола и вернулась на свое место в шкафу. Заснуть ей удалось только за час до рассвета, и она с трудом разлепила глаза, только когда тетушка принялась тыкать ее ручкой упавшей накануне швабры. Зита моргнула. В глазах все расплывалось, голова сильно болела, а кожа была горячей. Она попыталась встать, но ощутила сильную дурноту и чуть не упала.