Мы потом догадались. Когда уже многих уводили, уводят, и не возвращается. Кто-то сказал про людоедов, но так... вроде бы в шутку. А может наоборот, все сразу поверили, только даже сами себе в этом не признавались. Не знаю... не помню... А потом просто в супе, нас супом кормили и мясом варёным... там попалось... разное. Наверное, они недоглядели. Или просто наплевали, мы им всё равно ничего сделать не могли.

   В общем... у нас там кто-то с ума сошёл. Сразу почти. А остальные почти все сперва есть перестали. Сказали, что больше не будут. Тогда уже мужики пришли. Ну... двух, кто больше всех шумел, при нас зарезали, разделали и дальше... Сказали, что кто не будет есть - тех будут первыми убивать. Но всё равно то и дело кто-то отказывался. Может, даже нарочно, чтобы убили. Кое-кто сговаривался, чтобы напасть, только эти... они осторожные очень были. Ну и кто не отказался, те ели, и всё. И я ел. Я не знаю, почему. Я как-то не думал, жить там хочется или что. В общем, я ел.

   Легче всего было, кто с ума сошёл. Они просто ели, и всё. Ели и спали. Та тётка их хвалила, что хорошо кушают. Я сейчас думаю - может, она тоже сумасшедшая была? Или ей так легче было, может, она нас даже жалела... А мне всё равно снится почти каждую ночь, как она нам это говорит - мол, кушать, а ну-ка, детки...

   Я не знаю, сколько там детей съели. Сто, больше... больше, наверное. Они и впрок заготавливали, мне потом сказали. Даже с кем-то менялись - на патроны, ещё на что-то.

   А я теперь не знаю, как мне жить. Наверное, лучше бы меня тоже убили. Я не знаю. Я подумаю ещё и умру, наверное. Как-нибудь умру.

Антон Федунков, 14 лет.

Из материалов опроса.

9 мая 3-го года Безвременья.

   Кадет РА Сашка Шевчук отложил плотно исписанный ровными строчками от руки лист опроса. Посидел, резко отодвинул лист подальше - на край стола. Обеими руками потянул в стороны расстёгнутый ворот куртки. Хотелось его разорвать, чтобы с треском полетели продолговатые пуговицы, выдрались с хрустом петли... Но куртка была не его. Имущество посёлка. Имущество РА. И он отпустил ворот. Медленно, тщательно разогнув омертвевшие пальцы.

   Сидевший напротив с бумагами Воженкин посмотрел на парня молча, но к бумагам уже не вернулся. Сашка спросил, глядя вкось, на беловато-голубой свет лампы, изогнувшей гибкую шею-кронштейн на углу стола:

   - А что с ним... случилось? Его же сюда привезли? Меня просто не было... но я же могу спросить? Могу знать?

   - Повесился, - коротко ответил Воженкин. Худое, птичье какое-то, совсем не героическое лицо "витязя" было бесстрастным. Воженкин никогда и не выглядел суперменом. Даже на классического офицера не походил совсем, это Сашку, помнится, удивило ещё при их знакомстве...

   - Почему не уследили? - Сашка поймал себя на том, что кривится - неудержимо, против воли.

   - Так и не следил никто. Даже специально не следил. Мы одиннадцать человек привезли, чтобы доп... опросить. Этот Антон последним с собой покончил, повесился. Да ведь всё равно бы расстреливать пришлось. Возраст уже не тот... большой возраст. И срок питания тоже большой. Да что я тебе рассказываю, ты сам знаешь. Тоже не маленький.

   Сашка неотрывно смотрел на свет лампы. То оскаливался, то щурил глаза, как будто свет был нестерпимо ярким.

   - Они же ни в чём не виноваты... - он вдруг медленно вцепился себе в лицо, разодрал пальцами лоб и щёки. Воженкин смотрел на него спокойно и тяжело. - Они же не виноваты ни в чём. Они не виноваты ни в чём.