Переменчивая, как ртуть. Зимородок, мелькающий быстрее мысли. Быстрее, чем его мысль. Перрину в голову никогда бы не пришло скрываться столь... нахально. Но смысл в этом был. Все равно что скрыть, что ты убийца, объявив себя вором. Может, получится.

Посмеиваясь, Перрин поцеловал кончики пальцев жены.

– Ладно, пусть остается, – сказал он. И Красный Орел, и Волчья Голова тоже. Кровь и проклятый пепел! – Но Аллиандре должна знать правду. Если она решит, будто Ранд намерен сделать из меня короля Манетерена и отобрать ее земли...

Фэйли встала так резко и отвернулась, что он испугался, не допустил ли ошибку, заикнувшись о королеве. От Аллиандре легко перейти к Берелейн, а Фэйли пахла... вспыльчиво. Настороженно.

Но она сказала, бросив через плечо:

– Пусть Аллиандре не тревожит Перрина Златоокого. Эта птичка, считай, в силках, муж мой. И пора подумать о том, как отыскать Масиму.

Грациозно опустившись на колени возле маленького сундучка, стоявшего рядом со стеной палатки, единственного сундучка без покрывал, Фэйли подняла крышку и принялась вытаскивать свернутые карты.

Перрин надеялся, что она права насчет Аллиандре, ибо не знал, что делать, если она ошибается. Будь он хотя бы вполовину таким, каким его считала жена! Аллиандре – птичка в сетях, Шончан разлетаются в разные стороны, Перрин Златоокий хватает за шкирку Пророка и приводит его к Ранду, будь у Масимы даже десять тысяч человек. И ни впервые Перрин осознал, что, какие бы боль и обиду не причинял ему гнев Фэйли, он больше боится ее разочаровать. Если он увидит в ее глазах разочарование, у него разорвется сердце.

Перрин встал на колени рядом с женой, помог разложить самую большую карту, изображавшую юг Гэалдана и север Амадиции, и принялся рассматривать пергамент, будто на карте могло вдруг проявиться имя Масимы. Он хотел добиться успеха не только из-за Ранда. У него была еще одна причина – он не мог подвести Фэйли.

Сунув босые ноги в мягкие туфли, Фэйли влезла в шелковый халат, потом замешкалась, глядя на Перрина. Жаль, что здесь нет матери, она дала бы разумный совет. Фэйли всей душой любила Перрина, и он поражал ее до глубины души. По-настоящему понять мужчину, конечно, невозможно, но Перрин ничуть не походил на тех, с кем она выросла. Он никогда не важничал, а вместо того чтобы смеяться над собой, он... стеснялся. Она бы никогда не поверила, что мужчина способен стесняться. Он утверждал, что лишь по случаю стал предводителем, заявлял, что не знает, как себя вести, а едва знакомые люди готовы идти за ним на край мира. Перрин считал себя тугодумом, а его неторопливые, обдуманные мысли были столь проницательны, что ей плясать от радости оставалось – хоть какие-то ее секреты до сих пор в тайне сохранились. Удивительный он человек, ее курчавый волк. Такой сильный. И такой нежный. И слух у него очень острый... Вздохнув, Фэйли на цыпочках выскользнула из палатки.

На безоблачном небе над притихшим лагерем светила луна; яркая, как в полнолуние, она затмевала звезды. Пронзительно кричала какая-то ночная птица, умолкшая после гулкого уханья совы. Тянуло легким прохладным ветерком. Наверное, почудилось. Ночью прохладнее лишь по сравнению с дневной жарой.

Люди в основном спали – темные холмики в тенях под деревьями. Кое-кто бодрствовал, разговаривал вокруг еще непрогоревших костров. Таиться Фэйли и не пыталась, но ее никто не заметил. Кто-то дремал, клевал носом. Не знай она, сколь бдительны часовые, наверняка бы решила, что лагерь может застать врасплох и дикое стадо коров.