— Когда она будет существовать лишь в твоем уме и сердце, — сказал он, приставив острие прямо к сердцу Джека, — тогда ты и почувствуешь, что ее нет. Ведь удар наносишь не ты, а рука твоего разума.

Джек мало что понял. Догадался только, что мастер передает ему великую мудрость. С другой стороны, сэнсэй, похоже, что-то утаил. Если Джеку разрешили участвовать в Круге трех и умение биться «без меча» настолько важно, почему тогда сэнсэй Хосокава не дает ему в руки настоящую катану?

— Простите, учитель, но, если вы не разрешаете мне браться за меч, как же я добьюсь успехов?

Лицо сэнсэя Хосокава стало твердым, как камень.

— Когда начнешь постигать мусин, тогда и разрешу.

Джек ухватился за новую соломинку. Теперь ему отчаянно хотелось достичь «пустоты ума».

— Сколько времени нужно, чтобы овладеть мусин?

— Пять лет.

— Так долго? Я не могу ждать пять лет, — расстроился Джек. — Что, если я буду работать изо всех сил?

— Тогда десять.

Джек совсем растерялся:

— А если я буду отдавать этому все время?

— Тогда уйдет двадцать.

Огромный храмовый колокол ударил в сто восьмой раз. Низкий звучный гул наполнил ночь. В воздухе плыли завитушки благовонных курений. Повсюду в Зале Будды, словно созвездия, мерцали огоньки свечей.

Джек вместе со всей школой ждал, когда длинный деревянный молот остановит свой ход.

— Пусть в новом году вам сопутствует удача! — провозгласил Масамото.

Самурай в красном, как пламя, кимоно с гербом феникса стоял перед огромной бронзовой статуей Будды.

В Нитэн ити рю праздновали Гандзицу. Джек обнаружил, что у японцев новый год начинается не первого января, как на Западе, а по китайскому календарю — на несколько недель позже, ближе к весне.

Честь последний раз ударить в храмовый колокол, отмечая наступление полночи, выпала сэнсэю Ямада. Теперь он стоял на коленях перед Буддой, испрашивая благословения для школы.

Ученики в самых красивых кимоно выстроились в очередь. Она тянулась вдоль стен зала, сворачивалась кольцами, словно дракон с чешуей из драгоценных каменьев. На Джеке было кимоно из бордового шелка, которое подарила ему мать Акико, когда он уезжал из Тоба. На кимоно был герб Масамото, феникс, вышитый тончайшими золотыми нитями. При каждом движении мальчика он сверкал и переливался, отражая свет. Но даже такое одеяние не могло сравниться с великолепным нарядом Акико. В волосах у нее красовалась пурпурная орхидея. На кимоно, сверкая, переплелись желтый, зеленый и синий. Казалось, оно соткано из крыльев бабочек.

— А почему колокол прозвонил именно сто восемь раз? — спросил Джек, пока они ждали своей очереди, чтобы получить первое благословение в этом году.

Он, христианин, не всегда понимал обычаи буддистов.

Акико не ответила. Она о чем-то задумалась и смотрела перед собой невидящим взглядом. Лицо девочки сегодня казалось бледнее, чем обычно.

— С тобой все в порядке? — спросил Джек.

Акико моргнула, и ее взгляд снова стал осмысленным.

— Да, все хорошо.

Джек внимательно смотрел на нее. Девочка улыбнулась, но в глазах у нее блеснули слезы.

Рядом, поправляя длинные рукава, стоял Ёри — кимоно было слишком велико для его фигурки. Он ответил вместо Акико:

— Буддисты верят, что человек страдает из-за ста восьми страстей или грехов. С каждым звоном колокола один из грехов исчезает, и зло, совершенное в прошлом году, прощается.

Какой любопытный способ, подумал Джек, воспитанный в убеждении, что отпускать грехи может один Господь.

Мальчику показалось, будто колокол еще звучит у него в голове.