Я поцеловал ее. Ее губы пахли табаком и зубной пастой, они были влажные, податливые, и это было совсем ново для меня, совсем не похоже на сухие, легкие поцелуи, какие она дарила мне на сцене. И груди ее, казалось, стали полнее и тяжелее, а сама она – моложе, нежнее и женственнее.

– Меня здесь совсем скрючило,- сказала она.- Это необычайно нравственная конструкция автомобиля.

– Выйдем из машины,- сказал я хрипло. Она поцеловала мою руку.

– У тебя очень красивые руки,- сказала она.- Большие, жилистые, грубые… Ты не дашь мне замерзнуть?

Мне запомнились эти слова. Они были банальны и неуклюжи и совсем не вязались с тем, что произошло вскоре в березовой роще, но это были слова Элис, и я храню их в памяти, как реликвию. И все же ни она, ни я не испытали подлинного наслаждения в ту ночь: было холодно, я нервничал, было слишком много возни с какими-то пуговицами, тесемками, молниями. Гораздо лучше было потом. Как чашка хорошего кофе и сигара после довольно посредственного обеда, проглоченного наспех, только чтобы утолить голод. Небо над нами было чистое, звездное. В проеме между деревьями я видел далекие холмы. Я коснулся губами завитка волос на виске у Элис.

Мне всегда казалось, что волосы на висках пахнут как-то по-особому. Они такие нежные, что в них есть что-то детское, беззащитное. Элис теснее прижалась ко мне.

– Какой ты теплый,- сказала она.- Как одеяло! Я хотела бы спать с тобой, Джо. Я хочу сказать – просто спать, в большой никелированной кровати с хорошим пуховиком и с фарфоровым ночным горшком под ней.

– Я не дал бы тебе спать,- сказал я, тогда еще многого не зная.

Она рассмеялась.

– Мы будем спать вместе – обещаю тебе, мой маленький.

– У меня еще никогда не было так, как с тобой,- сказал я.

– И у меня.

– Ты чувствовала, что это должно случиться?

Она не ответила. Затем, помолчав, сказала:

– Смотри, не влюбись в меня, Джо. Останемся просто друзьями, ладно? Любовниками-друзьями.

– Любовникамидрузьями,- повторил я.

Когда я развернул машину и мы пустились в обратный путь, Элис не проронила ни слова. Но всю дорогу она улыбалась. И волосы у нее,- вероятно, это была игра освещения – сияли, словно нимб. Я вел машину на большой скорости по узкому крутому спуску с Воробьиного холма. заворачивая, словно по рельсам, по извилинам пути. Я чувствовал необычайную уверенность в себе, мотор тянул так, точно его мощность возросла вдвое, а мне сам черт был не брат. Я стал любовником замужней женщины, я проводил вечера с дочкой самого богатого человека в Уорли, я, черт побери, горы мог свернуть. Пусть судят обо мне как угодно, но в те годы пресыщен я, во всяком случае, не был.

10

Я провел рождество у моей тетки Эмили. В ночь, когда я покидал Уорли, выпал снег.

Он лишь слегка припорошил улицы – это было как новогодний подарок, чтобы заставить глаза девушек гореть ярче и святочные песни звучать в лад, а дома – казаться выше, и горбатей, и таинственней и манить к себе предчувствием необычайных приключений с хорошим концом. На улицах толпилась уйма народу, и у всех были одинаково счастливые лица, несмотря на то, что их заманили сюда владельцы магазинов, газеты и Би-Би-Си. Ощущение счастья, незатейливое и простодушное, как детская сказочка, реяло в воздухе вместе с каждой снежинкой, с каждым ударом колокола на ратуше.

Нелегко было покидать Уорли в эти дни. Я чувствовал себя так, словно меня отсылают домой, когда праздник еще не окончен и с елки не начали снимать подарки.

По правде говоря, весь декабрь я был какой-то неприкаянный: побывал на вечеринке, которую устраивали «Служители Мельпомены», и еще на каком-то детском спектакле, где изображал заднюю половину лошади, и перецеловал всех девушек после традиционного завтрака с вином в муниципалитете, и все же чувствовал, что мне нет места в общем веселье, потому что я должен был покинуть его, прежде чем все эти приготовления приобретут смысл, прежде чем наступит тот краткий период, когда на столах появятся индейки и пироги, вино и виски, когда дверь каждого дома гостеприимно распахнется, а категории вдруг утратят значение.