И наконец, когда в один прекрасный день селяне, первыми прошедшие через Ворота святой Катерины, передали, что по пути в Брюгге обогнали торжественную кавалькаду папского нунция (этот коротышка епископ Коппини) и, — вообразите себе! — вместе с ними были всадники под вымпелом Шаретти, то Феликс громким воплем созвал сестер, а сам поспешил нацепить новую бобровую шапку с высокой тульей.

Тильда, суетившаяся в точности как его матушка в былые времена, когда отец собирался на выход, бросилась к брату с плащом в руках, а затем долго стояла в дверях, провожая его завистливым взглядом. Будь ей сейчас столько же лет, сколько Катерине, она бы криком и слезами заставила Феликса взять ее с собой. Но в тринадцать лет девушке уже положено вести себя с достоинством. Сама же Катерина прыгала, дергала сестру за длинный рукав и приплясывала, напевая. С тех пор, как Клаас уехал, Катерина очень повзрослела, стала настоящей женщиной. Она даже думала о том, что было бы неплохо ей выйти замуж за Клааса, особенно если он частенько будет в отъезде и станет привозить подарки из Италии.

Разумеется, въезд папского нунция в город был обставлен со всей торжественностью, и к тому времени, как Феликс с друзьями очутились у Ворот святой Катерины, там собрались уже представители герцога, главы гильдий, бургомистр и канцлер Фландрии, настоятель церкви святого Донатьена, а также провост собора Богоматери, клирики аббатства Иисуса Спасителя и монахи-минориты, августинцы, якобинцы и кармелиты, — все они мерзли на февральском морозе, вслушиваясь в рев труб и бой барабанов, приветствуя епископа, въезжающего в Брюгге со своим эскортом.

Чуть позади, с меньшей пышностью появился и помощник Асторре Томас. С ним ехали полдюжины наемников и еще один человек в островерхом шлеме, огромных наплечниках и сверкающих поножах, на крепкой лошади, почти такой же справной, как у самого Томаса. Этим человеком был Клаас. Его новые доспехи заляпали голуби, потревоженные трубачами. Загоревшее до смуглоты лицо в круглом ободе шлема сияло довольной улыбкой, и взгляд тоже остался прежним, совершенно спокойным и счастливым. Что еще более удивительно, Томас тоже ухмылялся. Томас!

Проталкиваясь через толпу, почтительно встречающую епископа, наследник Шаретти пробился к концу процессии вместе со своими приятелями и, сорвав с головы бобровую шапку, замахал ею, чтобы привлечь внимание Клааса.

— Ты что здесь делаешь?! А ну, давай назад, в красильню! — завопил Феликс, давясь от хохота. Джон Бонкль, улыбаясь, стоял рядом с ним, а также Ансельм Серсандерс и Лоренцо Строцци, и оба брата Карты.

Бывший подмастерье Клаас поднял руку в латной перчатке и сделал весьма выразительный жест, не переставая широко улыбаться. А затем произнес голосом бургомистра:

— Мальчики! Мальчики! Вспомните, что вы являетесь представителями великого города!

Отсюда было заметно, что помимо заводных лошадей, наемники вели с собой вьючных мулов, груженых раздутыми тюками. Первым обратил на это внимание Лоренцо Строцци.

— Я думал, посыльные не имеют права останавливаться для торговли?

— Я ему так и сказал, — отозвался на это Томас.

— Какая торговля? — изумился Клаас. — Это не торговля, это просто подарок, и ты первый с этим согласишься. Там была шайка ловцов удачи…

— Разбойников.

— Грабителей.

— И вы их уничтожили? — воскликнул Феликс.

— Нет! Нет, — пояснил Клаас. — Это кто-то сделал еще до нас. Но их старые доспехи и оружие продавались за бесценок в Дижоне. Вполцены, или даже меньше. Удачная сделка.

— И как ты за них заплатил? — нахмурился Феликс. Его узкое лицо вытянулось еще сильнее.