Но теперь, если верить табличке, даже его имя осталось неизвестным. И кираса, когда Шейн постучал по ней, отдавалась лишь звуком пустоты. Минули столетия, и владелец доспехов превратился в прах, в пыль. Шейну казалось даже, что он чувствует запах этой пыли, покрывающей теперь доспехи изнутри. Ничего больше не осталось от мечтаний и амбиций - оттого, что прежде было человеком. Он, кто бы ни был, давно умер, и все, что осталось,- это запах пыли веков.

Только на мгновение бесчувственный металл снова обрел способность ужасать - хотя таким способом, который ни за что не смог бы вообразить его первый владелец. Дело было просто во внушительных размерах и так эффектно падающих солнечных лучах - и внезапности, с которой они наткнулись на этого рыцаря. Они так и стояли молча, глядя на него в оцепенении, неожиданно сковавшем их.

Даже теперь, хотя они знали, что это всего лишь артефакт, причем человеческой природы, он вызывал в них сильное чувство. Однажды владелец доспехов был тем, что они сейчас.

И то немногое, что от него осталось, как и они сами, может через два дня обратиться в пепел, если алааги решат уничтожить планету и все, что на ней есть. Это было неожиданным напоминанием о том, чего якобы не существует,- по крайней мере, они делали вид, что этого не существует,- и по обоюдному молчаливому соглашению они повернулись и пошли прочь от огромной глыбы пустотелых доспехов, оставляя ее в тишине галереи.

Этот эпизод пробудил их от сна, в котором они счастливо пребывали несколько последних коротких дней. Они поняли наконец, что остается часть этого дня и одна ночь и что потом они отправятся в Миннеаполис. Шейн - потому, что должен, Мария - потому, что настояла на сопровождении его до конца, то есть почти до порога Дома Оружия.

Завершив тур по музеям, они взяли машину и, выехав за город, двигались несколько часов среди полей и холмов, а над горизонтом красным шаром висело зимнее солнце, постепенно опускаясь вниз. Наконец Шейн развернул машину, и они вернулись в город, чтобы поужинать в ресторане.

Но ни у Шейна, ни у Марии почти не было аппетита и слов. Шейн ощущал пустоту, как будто душа его уже рассталась с телом, и ему было трудно понять, что чувствует Мария, хотя обычно он чутко реагировал на перемены в ее настроении.

Они вернулись домой. В квартире было немного душно, и, когда они проходили гостиную по пути к лестнице, ведущей в спальню, Шейн заметил, что почти все лепестки цинерарии опали, а стебель самого растения выглядит съежившимся и вялым. Мария хлопотала над цветком каждый день, поливая и переставляя с места на место, чтобы дать ему побольше света, но света все-таки оказалось недостаточно, и цветок погиб.

Они поднялись в спальню, чтобы провести там последнюю ночь. Им надо было встать в два часа ночи, чтобы попасть на грузовой самолет, который доставит их за океан, и ни один не мог заснуть. Шейн лежал на спине, совершенно опустошенный, не находя слов и глядя в потолок, отдавшись ходу медленных минут. В какой-то момент во время этого долгого созерцания он почувствовал, как Мария берет его за руку.

– Знаешь,- прошептала она ему в ухо,- я тоже верю в Пилигрима. Мне хотелось, чтобы ты посмотрел на меня тогда, во время беседы с Питером и прочими, и увидел, что я действительно верю. Но ты не смотрел, а я пыталась мысленно заставить тебя, но не смогла.

Шейн повернулся набок лицом к ней, обхватил ее руками и крепко обнял.

– Я так и думал, что ты можешь поверить,- сказал он.

– Я хотела, чтобы ты знал,- сказала она,- что я верю.