– Сделаю все, что прикажет Первый Капитан,- сказал Шейн.

– Можешь идти.

– Благодарю непогрешимого господина.

Два часа спустя, снова находясь на борту курьерского корабля, направляющегося в Лондон, Шейн смотрел в иллюминатор, как корабль поднимается, пока линия горизонта Земли не стала едва различимой кривой, а небо над головой не налилось космической чернотой. Странно, но сейчас, в пути, у него впервые оказалось время на раздумье, и, к своему удивлению, он обнаружил, что голова его до странности ясна.

Это было удивительно - удивительно почти до смешного. После эпизода в Милане он жаждал уединения в своей маленькой комнатушке в Доме Оружия, где мог бы в тишине поразмыслить о том, что с ним случилось и что вообще происходит. Потом этот воображаемый мирный оазис перестал быть оазисом, когда он обнаружил ожидавшую его там Сильви Онджин. И наконец, в Доме Оружия у него совсем не было времени - ни минуты личной свободы, когда можно было бы подумать о способе избежать того, что выглядело как верный путь к неминуемому саморазрушению. Теперь, когда меньше всего рассчитывал найти свободное время, он его нашел. Он был при исполнении служебных обязанностей. Поэтому алааги на время оставили его в покое, и он наконец мог повернуться к ним спиной и подумать о своем положении, на время предаться своим мыслям, пока корабль не приземлится на Британских островах.

Это была свобода при исполнении обязанностей. Человеческого слова для обозначения этого не существовало, но было алаагское, «alleinen». Оно означало высшую власть и свободу того, кто выполняет приказ,- сам себе господин в строго оговоренных границах.

Он молчаливо произнес это слово в уме - «alleinen» - и мрачно улыбнулся про себя. Ибо он не произнес слово правильно, строго говоря. Дело в том, что он говорил по-алаагски не настолько хорошо, как признавали это алааги. Определенные звуки невозможно было физически воспроизвести с помощью человеческой гортани и языка.

Настоящая правда состояла в том, что он, подобно другим успешным лингвистам из Корпуса переводчиков Лит Ахна, мошенничал в разговорном алаагском. Только что пришедшее ему на ум слово чуждого языка правильно должно было произноситься с чем-то вроде глубокого низкого покашливания в среднем слоге; и это покашливание, входящее во многие алаагские слова, было просто ему недоступно. Он всегда мошенничал при произнесении этого звука и не подкашливал, прикрываясь тем, что его голос слишком высокий по тону. Он научился произносить слова с таким звуком так, как это бы делал маленький алаагский ребенок; и хотя Лит Ахн, и даже Лаа Эхон, и другие улавливали на слух отсутствие этого звука, они бессознательно прощали ему это из-за прекрасного во всех других отношениях произношения - и потому еще, что услышанное слово напоминало то, что они много раз слышали в высоких голосах собственных детей.

Точно так же люди всегда извиняли и по-доброму старались не замечать неправильного произношения своих маленьких детей, друзей и знакомых иностранного происхождения.

Алааги, думал он, и вправду гуманоиды. Или люди - алаагоиды? Как бы то ни было, сходное физическое окружение и сходные планеты, на которых возникли обе расы, сформировали их удивительно похожими не только в физическом, но и психологическом и эмоциональном отношении. И все же алааги не слишком походили на людей в важных вещах - например, средний алааг был ростом девять футов. В важных вещах они отличались друг от друга.