Из коридора послышался голос начальника тюрьмы:

— У вас там все в порядке?

— Да, — поспешно отозвался Сано, опасаясь, что Киёси замолчит.

Но Киёси, захваченный своими видениями, казалось, не замечал, что происходит вокруг.

— Губернатор Нагаи объявляет мне приговор, — пробормотал он, снова переходя на шепот. — Киёси Охира поставил свои личные интересы выше интересов сёгуна и государства, а тем самым совершил акт измены. У него на руках кровь. Поэтому он должен умереть.

Личные интересы? Кровь на руках? Может, юноша и в самом деле занимался контрабандой, действуя по приказу отца, Нагаи, Исино — или по собственной инициативе, чтобы собрать денег для свадьбы с Дзюнко? Не вступил ли он в заговор с Яном Спаеном и не убил ли его потом во время ссоры? Не он ли позже убил Пеон, потому что она знала о его преступлении? И может, когда Киёси прошлой ночью поймали, он подставил Сано, чтобы попытаться оправдать себя и получить более легкое наказание?

Вовлечены ли в преступления двое оставшихся варваров?

Сано не исключал, что в этом участвовал заместитель директора де Граф. И, ощутив легкий приступ дурноты, он подумал, что познания в японском языке доктора Хюйгенса позволили бы ему вступить в контакт с членами преступной контрабандной цепочки. Вероятно, он научился говорить по-японски во время бесед с учениками, включая Киёси — его сообщника? Сано не хотел думать дурно ни о Хюйгенсе, ни о мальчишке, в котором видел себя в молодости, но если это правда, то он должен знать.

Придвинувшись ближе, Сано схватил молодого человека за мускулистые плечи и почувствовал, как они дрожат.

— Киёси, это ты привез голландские товары в бухту прошлой ночью? Чью кровь ты пролил? У тебя была сделка с варваром? С которым из них? Зачем ты оболгал меня? Отвечай!

— Пожалуйста, оставьте меня в покое! — Киёси в ужасе вращал глазами. — Не приближайте ко мне этот меч. Вы должны выслушать меня. Я просто пытался остановить… я не хотел, чтобы кто-нибудь узнал о… нет. Пожалуйста. НЕТ!

Юноша вырвался из рук Сано и вскочил на ноги. Сано, потеряв равновесие, всей тяжестью осел на пол. Но он не ощутил боли, поскольку Киёси напрочь утратил самоконтроль. Он носился по камере, завывая как сумасшедший, бился о стены. В бешеном кружении юноша перевернул поднос с едой и ведро для нечистот, содержимое которых разлилось по полу. Сано бросился за Киёси, опасаясь, что если его сейчас же не остановить, то он покалечит себя. Однако Сано не мог совладать с неистовой силой молодого человека. Киёси снова и снова вырывался. Ноги Сано скользили в образовавшемся на полу месиве. За дверью камеры послышались крики, удары и голос тюремщика:

— Что там происходит? Прекратите, вы тревожите остальных заключенных!

— Я лишь выполнял долг! — крикнул Киёси. — Я сделал это из преданности. И… и любви. Отпустите меня. Я обязан остановить это, я обязан остановить это… — Он сделал яростный прыжок к окну. Сано схватил его, но юноша вывернулся, кинулся к двери и начал биться в нее руками и головой. — Выпустите меня! Пожалуйста, выпустите меня!

Обхватив Киёси руками, Сано оттащил его от двери как раз в тот момент, когда снаружи загремела задвижка.

— Успокойся, Киёси. — Собрав все силы, Сано сделал молодому самураю подсечку и бросил его на пол лицом вниз. Он уселся на выгибающуюся спину Киёси и придавил ему руки. — Спокойно, спокойно… — Сано, тяжело дыша, повторял это, пока юноша не перестал выть и сопротивляться. — Все будет хорошо.

Но будет ли? Слова Киёси можно интерпретировать как признание в том, что он занимался контрабандой и замешан убийстве, за это наказывают смертью, даже если он, заблуждаясь, пытался угодить кому-то, защитить или сдержать кого-то другого.