— А я-то откуда знаю, что это солнечный…

— Не перебивай!!! — завопил Эдвин с таким напором, что с крыши сорвался воробей и улетел в закат. — Три года! Три года я напитывал семечку Основой! Каждую неделю приходил, каждую неделю поливал, удобрял, разговаривал с ним, а ты его выдрал как морковку и воткнул в эту… — он обвёл взглядом огород, — в эту помойку!

— Ну извини, что спас твой цветок, вместо того чтобы его вышкой придавить, — буркнул я, вытирая лицо рукавом.

Эдвин осёкся на полуслове, открыл рот, закрыл, снова открыл, и по лицу его пробежала короткая судорога, которая могла означать что угодно, от запоздалой благодарности до подготовки к третьему залпу. В итоге старик просто сжал губы в тонкую линию и подошёл к цветку, опустившись на колени с такой осторожностью, будто рядом лежал раненый.

Пальцы его коснулись стебля невесомо, почти нежно, и контраст с тем, как он секунду назад швырял в меня землю, был настолько разительным, что я невольно заткнулся и просто наблюдал. Старик ощупал каждый листок, осмотрел надломленные стебельки, потом осторожно разгрёб землю у основания и долго изучал корни, покачивая головой и бормоча что-то неразборчивое.

— Два корневых отростка оборваны, — произнёс он наконец голосом, которым обычно сообщают о тяжёлой болезни близкого родственника. — Центральный повреждён, но жив. Боковые ещё держатся, хотя вот этот уже подсыхает.

Поднялся, отряхнул колени и повернулся ко мне. Лицо его приобрело выражение суровой торжественности, и по всему было видно, что старик наслаждается каждой секундой перед вынесением приговора.

— Значит так, слушай сюда, недоумок. Цветок трогать нельзя, вообще ни при каких обстоятельствах. Он теперь будет расти здесь, вынужденно, минимум месяц, пока корни не укрепятся. Пересадить его в нормальное место получится не раньше новолуния, и то только если ты за это время не угробишь его окончательно. А я буду приходить и проверять, каждый день, можешь даже не сомневаться. И только попробуй подойти к нему хотя бы на метр! Я всё равно узнаю, цветок мне расскажет.

Честно говоря, первое, что пришло в голову при взгляде на этот капризный гнубискус, было связано с его потенциальным использованием в качестве уличного удобства. Но озвучивать подобные мысли в присутствии этого полоумного землемёта показалось решением неразумным. Так что я просто промолчал и проводил взглядом разъярённого старика, который уже ковылял прочь в сторону своей избы, бормоча на ходу что-то про дренаж, фазы луны и поколение безруких дегенератов.

За инструментом для обработки почвы пошёл, надо полагать. И за удобрениями… А значит скоро вернётся, и мой огород превратится в его личную вотчину, где мне, судя по всему, отведена почётная роль наблюдателя, которому запрещено приближаться к собственной грядке.

Ну и ладно, пусть ковыряется, я все равно тут ничего сажать не планировал. Главное, чтобы лепить черепицу не мешал, а его это явно интересует меньше всего.

А пока надо заняться делом. Хорговский инструмент на площадке лежит без присмотра, телега стоит там же, и оставлять всё это добро на ночь глядя совершенно не хочется. Здоровяк в ближайший день точно не придёт за своим имуществом, а я теперь уже не настолько доверяю деревенской честности, чтобы рассчитывать на неприкосновенность чужого инструмента.

Дошёл до площадки, собрал всё хорговское в телегу, впрягся и покатил к себе. Колесо привычно скрипело, телега подпрыгивала на каждой кочке, и к дому я добрался уже в сумерках, вспотевший, но довольный. Инструмент сложил под навес, рядом с черепицей, телегу загнал за дом, привязал к столбу для верности.