А вот что ждать не может, так это черепица. Глина лежит на берегу, инструмент есть, корзина для переноски готова, и самое время проверить одну идею, которая свербит в голове с позавчерашнего вечера. Если Основу можно вкладывать в корзину при плетении, то почему нельзя вкладывать в глину при формовке? Обычная черепица сохнет две недели, и только потом её можно обжигать. Но что если Основа ускорит процесс? Выгонит влагу изнутри, уплотнит структуру, и вместо двух недель хватит пары дней, а то и часов?

Что-ж, есть лишь один способ проверить…

* * *

Столбы наконец стояли ровно, и это было единственное, что хоть немного примиряло Ренхольда с реальностью. Всё остальное вызывало глухое раздражение, переходящее в тошноту при каждом взгляде на окружающую действительность.

Деревня во всей своей красе: грязь, куры, покосившиеся заборы и физиономии, на которые без кислого выражения не посмотришь. Каждый день в этой дыре тянется как неделя, а за несколько дней из четырёх вышек полностью не готова ни одна! Точнее, одна была почти готова, но ее пришлось полностью переделывать, что бесило Ренхольда настолько, что скулы сводило. Из-за какого-то деревенского оборванца, который побежал ябедничать старосте.

Ренхольд стоял, заложив руки за спину, и наблюдал, как двое его подмастерьев утрамбовывали щебень вокруг последнего столба. Работали медленно, устало, с перекошенными от недовольства лицами. Ещё бы, третий день подряд переделывают то, что можно было сдать с первого раза и забыть. Ямы перекопаны заново, камни уложены, столбы установлены и даже обожжены снизу, как велел староста. Всё по правилам, всё как положено, и от этого Ренхольду было ещё паршивее.

Потому что делать по правилам он не собирался изначально, и смысла в этом не видел ни малейшего. Контракт предусматривает оплату за готовую конструкцию, а не за качество фундамента. Вышка стоит, стража довольна, деньги получены, а через год, когда столбы начнут гнить в мелких ямах и расползаться в стороны, Ренхольда здесь давно уже не будет. В городе так работает половина подрядчиков, и никто не жалуется, потому что заказчики в городе тоже не лезут проверять глубину каждой ямы. Там есть правила, есть приёмка, есть бумаги с печатями, и всё это крутится само по себе, не требуя от мастера ничего, кроме умения вовремя подписать нужную бумагу.

А здесь этот староста… Без бумаг, без печатей, с одним только взглядом, от которого хочется втянуть голову в плечи и начать копать. Пришёл, посмотрел, произнёс ровно три фразы, после которых у Ренхольда не осталось ни единого аргумента, а только жгучее желание провалиться сквозь землю. Старик не кричал, не угрожал, не размахивал руками. Просто объяснил, что вышка на мелком фундаменте простоит до первого серьёзного ветра, и что если она упадёт вместе с часовым, отвечать будет подрядчик. Лично, перед всей деревней, и точно не деньгами.

Пришлось проглотить и переделать, все-таки говорил он очень убедительно. Подмастерья роптали, но не при Ренхольде, а между собой, когда думали, что он не слышит. Слышал, конечно, и в другой ситуации надавал бы обоим по ушам, но сейчас не до воспитания. Сейчас надо закончить эту проклятую вышку, получить хотя бы задаток и убраться отсюда как можно скорее. Ну, может и остальные достроить, но сейчас Ренхольд уже сомневается в этом.

Зато потом, уже после разноса, к нему подошёл сын старосты. Тобас, кажется. Крупный слегка пухлый парень с хитрыми глазами, в которых читалось куда больше ума, чем хотелось бы видеть в деревенском увальне. Подошёл, поздоровался вежливо, посочувствовал, дескать, отец бывает резковат, но это от усердия. И между делом упомянул, кто именно надоумил старосту проверить глубину ям.

Пьяница и его оборванец, Хорг и Рей. Мальчишка-подмастерье, который при встрече у старосты имел наглость намекнуть на качество работы городской бригады.