В доме Паф и Долбер защищали подступы к убежищу. Им не страшны теперь раны от когтей и зубов. Во всяком случае, хуже того, что есть, с ними не случится. Поэтому волк рвал врагов зубами, а жаба скидывала их с лестницы. Однако, нанести большой вред вурдалакам они тоже не могли — те поднимались и снова шли наверх. И постепенно битва затихала.

— Эй, недоделки! — крикнул снизу какой-то свин. — Чего ломаетесь? Зачем братву обижать? Отдайте хозяину добычу и пойдём нажрёмся!

Долбер задрожал и с надеждой глянул на Пафа.

— Только пойди, нажрись! — пообещал тот. — Жуком будешь!

— Не-е! — отозвался Долбер. — Мы не хотим!

— А куда вы денетесь?! — заржали снизу. — Сдохнете без еды! Нам-то что? Мы подождём.

* * *

Натинка сидела, вцепившись коготками в расколотую черепицу крыши. Ночь в Сидмуре была лишь ненамного темнее дня. Но, преследователи умаялись и решили отдохнуть — они расположились так, чтобы добыча не вздумала ускользнуть.

— Лёня, разве мы не можем улететь?

— Нет, не можем. Я не оставлю Пафа одного. Да и Долбер ненадёжен. Они не только внешне животные. Паф теперь хищник, а Долбер гораздо больше жаба, чем мы с тобой — летучие мыши. Тебе хочется мух ловить?

— Хочется. — призналась мышка.

— Вот и мне хочется.

Они спустились вниз и расположились среди какого-то старого хлама. Никто из беглецов не спал — даже увалень Долбер. Все напряжённо ждали наступления утра. Совершенно ясно, что упыри пошлют за подмогой, а целую армию одной иголкой не одолеть. Стоит только кому-нибудь из вурдалаков задеть когтём летучую мышь, как Лен тоже окажется заражённым. Тогда ему уже не прикоснуться к дивоярской стали. И демон наверняка знает это. Даже слабая личная магия Лёна пока бездейственна — раньше рассвета он не сможет ничего нарисовать и ничего написать в учебнике.

— Что это светится у тебя в шёрстке? — с подозрением спросил Добер. — Чего-то ел?

— Ничего мы не ели. — сердито отозвалась Натинка.

— Нет, ели. — настаивала жаба. — Это пёрышки. Вы поймали птичку! И сожрали! Это нечестно!

Лён начал шарить на затылке. Какие пёрышки? Кажется, Долбер уже озверел от голода. Скоро пойдёт сдаваться.

Это были в самом деле пёрышки, они слегка светились в темноте. Золотое, синенькое и багряное.

— Это память о Гесперидах. — прошептал Лён.

— Какое красивое! Можно примерить?

Наташа вытянула у него из лапки золотое пёрышко. Приделала себе на головку и повернулась.

— Как я?

— Ши… шикарно… — пролепетал мышонок.

Вместо маленькой летучей мыши на пыльном хламе чердака сидел золотой голубь.

Багряное перо превратило Пафа в красно-огненного ястреба, а синее сделало Долбера большим синим тетеревом.

— Улетайте, братцы, улетайте… — прошептал им Лён. — А я знаю, что мне делать.

Три сияющие птицы выпорхнули из старого дома, из разбитых его тёмных окон. И полетели под безмолвно мятущимся небом. Спящие в доме, на первом этаже, вурдалаки ничего не видели.

Рассвет застал Лёна за учебником. Но, он не учил уроки. Он усердно рисовал. Прямо поверх номеров с примерами маленькая летучая мышь усердно водила кусочком грифеля, выгрызенным ею из карандашного торца. На странице вырастал, весь исписанный примерами с головы до ног, Лёнька Косицын. Он был наряжен в латы. Красивые наплечники. Изящные поножи. Суставчатые перчатки.