Раздался взрыв аплодисментов. Масамото поднял левую руку, призывая к тишине, спустился с возвышения и подошел к Джеку.

— В начале учебного года я сказал вам, что каждый юный самурай должен победить себя, вынести боль изнурительных тренировок и научиться сохранять присутствие духа в опасности. Этот мальчик, Джек-кун, — живой пример моих слов. Сегодня он сражался доблестно и храбро. Одержал победу над противником и не уронил честь школы!

Раздался новый взрыв аплодисментов.

— Однако бусидо — не только смелость и честь, а цель бусидо — не в сражениях и войне. Хотя вам необходимо овладеть искусством боя, не к этому вы должны стремиться. Истинная сущность бусидо — это честность, благородство и преданность.

Повернувшись к Ямато, он положил руку на плечо сына.

— Именно эти качество проявил Ямато. Признать такую правду в присутствии множества людей требует исключительной смелости. Возможно, даже большей смелости, чем потребовалось, чтобы добыть Нефритовый меч.

Масамото поднял сверкающее лезвие, и ученики снова захлопали.

— Ямато, ты ответил на мой вопрос, — продолжал он, глядя на сына с такой теплотой, которой Джек ни разу не замечал раньше. — Я спросил у тебя, что означает быть Масамото. Ты только что показал мне истинный дух Масамото. Ты с уважением отнесся к Джеку. Ты проявил кристальную честность и показал себя настоящим Масамото. Я принимаю твое извинение и прошу вернуться в Нитэн ити рю.

Масамото опустился на колено, чтобы не смотреть на сына сверху вниз.

Джек глазам своим не поверил. Судя по лицу Акико, и она пришла в полное изумление. Несмотря на все происшедшее, Масамото публично и официально признал Ямато. Остальные ученики тоже поняли всю необычность момента и почтительно склонились перед Масамото и Ямато — в зале наступила тишина.

Отец и сын поклонились друг другу.

— Бусидо — это не увеселительная прогулка, — провозгласил Масамото, вставая. — Я говорил вам, что Путь воина длится всю жизнь, а мастерство заключается именно в том, чтобы не свернуть. Ученики Нитэн ити рю, не сворачивайте с пути!

Буцу-дэн взорвался неистовыми аплодисментами.

Маленький мальчик в белоснежной одежде и черной шапочке синтоистского жреца поднял над головой короткий вакидзаси и изо всех сил опустил его.

Одним ударом малыш перерезал веревку, возвещая начало Гион мацури.

— С ума сойти! В жизни ничего подобного не видел! — восторгался Джек.

Мимо проходила нескончаемая процессия: громадные деревянные паланкины и колесницы, украшенные красивыми тканями и белыми фонарями, которые напоминали наполненные ветром паруса. Паланкины несли на плечах, а повозки — некоторые размером с баржу, полные изысканно одетых гейш с набеленными лицами, — толкали.

Когда первая колесница достигла перекрестка, толкавшие ее мужчины громко закричали: «Ёй! Ёй! Ёй то сэй!», а музыканты на крыше принялись отбивать ритм на больших барабанах тайко. Огромное сооружение начало поворачивать и постепенно исчезло за углом, словно гигантский разукрашенный дракон.

— А что это за праздник? — спросил Джек, перекрикивая шум.

— Это очистительный ритуал, — ответила стоявшая рядом Акико. Она была одета в кимоно цвета морской волны, украшенное яркой хризантемой. — Семьсот лет назад в Киото началась чума, и мацури проводится, чтобы предотвратить ее возвращение.

— В Англии тоже была чума, — сказал Джек. — У нас ее называли Черной смертью.

Окружавшая их толпа ринулась вперед: каждому хотелось получше разглядеть проходившие мимо паланкины и колесницы.