Значит, стоит заняться фехтованием. Из ящика достали маски, и Уолли выбрал самую короткую из всех рапир.

Маска закрывала лицо и шею и была единственным защитным костюмом у воинов. Значит, все выпады и удары надо делать так, чтобы не поранить противника. Конечно, эта привычка потом проявлялась и в настоящем бою — если бы не она, то уровень смертности среди воинов был бы очень высок. Запрещалось наносить удары в самые уязвимые места — ключицы, подмышки. Если воин во время тренировки ранит своего противника, то его называют мясником и вскоре он обнаруживает, что попал в черный список.

— Так, — сказал Уолли, — сейчас я буду работать как Второй, как настоящий Второй.

Он отказался от всех своих сложных трюков и стал двигаться медленно, как улитка. Нанджи все равно не мог его поразить, но Уолли не нападал. — У тебя великолепная защита, — одобрительно объявил Уолли. — Запястье! Нога! Черт… Тебе бы такую же атаку… Смотри за пальцем! Уолли испробовал все, но ничего не помогало. Перед ним корчился все тот же дождевой червяк. Если боги решили испытать его терпение, то он не выдержит испытания. Нанджи злился на себя все сильнее и сильнее, потом отшвырнул меч, сорвал маску и излил поток непристойностей.

— У меня ничего не получается! — кричал он. — Отведите меня на площадь и выпорите!

Уолли вздохнул. Парню нужен год психоанализа, а времени нет. Оставалось испробовать только одно средство.

— Ты думаешь, это поможет?

Нанджи удивился. Он решил, что Уолли сомневается в его мужестве, и дерзко ответил:

— Да!

— Меня не интересует твое мнение, — сказал Уолли. — Знай свое место, козявка. Ну, надевай маску.

Нанджи встал в позицию и тут же получил удар в грудь. Появилось красное пятно.

— Ой! — В голосе его слышалось обвинение.

— Похоже, ты боишься меня ударить… — Уолли нанес еще один удар в грудь.

— Черт побери! — Нанджи покачнулся.

— Потому что я — воин… — Уолли стучал рапирой по маске Нанджи, — а ты — всего лишь отродье ковровщика! — Уолли шлепнул его пониже спины.

Все может кончиться очень плохо. Чувство собственного достоинства впиталось в кровь Нанджи, а теперь, когда кумир так оскорбил его, он может сломаться, и тогда весь остаток дней ему придется только устрашать паломников. Но боги не наделяют рыжими волосами кого попало. Его характер опять дал о себе знать, и на этот раз злость выплеснулась наружу. Возможно, здесь помог и дед Уолли, тот самый, что плел циновки. Нанджи издал яростный крик и ринулся в схватку.

Уолли неистовствовал. Он хлестал Нанджи, колол и, не замолкая, извергал на него поток ругательств, какие только мог придумать — самонадеянная козявка, бордельная свинья, пастух паломников, ты швыряешь деньги направо и налево, ты не сможешь постоять за друга… С каждой новой царапиной Нанджи кричал «черт побери!», но не сдавался, и ярость его росла с каждой секундой.

— Урод! Ты и в стенку не сможешь ударить, будь она хоть у тебя под носом.

Уолли продолжал издеваться над ним, называя ученика слабаком, маленьким кастратом, импотентом, гомиком, выбивальщиком ковров. Лицо Нанджи было скрыто маской, но рев его зазвучал громче, а грудь покраснела. Хвост волос развевался, как пламя. Уолли приходилось нелегко — ведь ему надо было следить за собой, чтобы не нанести серьезных ран, рассчитывать движения Нанджи, прежде чем он успеет их сделать, и все время ругать его. — Мне не нужен недоделанный ученик. Мне нужен боец. Я бы вернул тебя Бриу, да только ты ему не нужен.