— Я б ушел, — медленно сказал он. — Да нельзя!

Жена подбежала, села на постель.

— Уйдём! Уйдем, а?

Калина покачал головой.

— Нельзя же! За нами — Китаевы!

Она смотрела на него. Худой стал, заросший. Сколь ни просила — не побреется. Плечи под рубашкой углом — острые. Дёрганый весь. Чуть что — трясется. Всегда-то был тихоня, а теперь и совсем сник. За все боится. За неё, за дом, за себя. Ночами не спит совсем. На работе расшибается — тоже боится. Руку вот придавил…

Катя не стала ложиться: принялась собирать на стол, поминутно всхлипывая и приговаривая:

— Не пущу… не пущу… — Она подошла к окну. — Кто это? Староста, что ль? Без бороды… он! — и вдруг громко вскрикнула: — С конём идёт… к нам!

— Ну ещё чего! К нам завтра.

— Тебе говорят! Смотри сам.

Калина, недоумевая, поднялся, подошел к окну: и действительно, староста уже входил в их двор, ведя за собой старого пегого мерина. Гроздь репейников впилась в седую чёлку мерина и моталась по лбу, как маятник.

— Спутал он. Сегодня Шашкину. Сейчас я скажу.

Калина распахнул окно и попытался пошутить, но голос срывался и дрожал:

— Никак ты, Иван… без бороды-то на старуху смахиваешь! А почто ко мне-то ладишь? Я ж ведь завтра ещё.

— Тпрру, — остановил староста мерина. — Здрасте! Сейчас скажу, дайте в избу войти.

— Вот карусель, — сказал он, перепрыгивая на своей деревяшке через порог. — Сбежал Шашкин! Удрал, волчина! А теперь ты должен…

— Я?.. — оторопело переспросил Калина. — Да как же это?

Катя метнулась, встала между старостой и Калиной и закричала истошным голосом:

— Нет!.. Нет… Нет! — больше она никакого другого слова выговорить не могла, только повторяла, как помешанная: — Нет… нет!

— Не реви ты! — поморщился староста и стал успокаивать: — Нет там ничего! Партизаны-то, видно, узнали. Игнашиха вчерась боронила и — ничего. Не будут же партизаны своих убивать!

— И верно, — сказал Калина, успокаивающе дотронувшись до жены рукой. — Не реви, ну. Не будут же они своих убивать! — повторил он с надеждой.

— Нет! Нет! — продолжала всхлипывать Катя. — Не пущу! — ещё громче крикнула она, ноги её подкосились, она еле добралась до постели, повалилась на неё и зарыдала.

— Ну давай, давай! Мотоциклисты уже к развилке поперлись. Шнель велели! У тебя зигзаг-то имеется?

— Имеется, — вздохнул Калина, кося взглядом на жену. — Перестань, слышь! Чего уж теперь делать. Сволочь он, Шашкин-то!

— Где у тебя зигзаг? Ну!

— Да за сараем. Пошли покажу.

Скрытая крапивной тиной борона лежала, вдавившись в жирную землю. Калина ногой пригнул крапиву.

— Зубьев не хватает.

— Пёс с ними! Давай скорей. Веди мерина-то, а я запрягу. У меня все ж две руки.

Калина подвел мерина, и староста живо приладил постромки к бороне.

— Можешь ехать! Давай быстрее.

Калина, взяв в здоровую руку вожжи, заметил:

— Коротки! Я по-своему… задумка у меня имеется. Я там, — он показал головой в сторону развилки, — переделаю. А ты сходи, баб приведи. Пусть с Катей посидят.

— Ладно-ладно. Иди уж!

— Иду. Верёвки только прихвачу.

Калина решил не заходить в избу.