— Шашкин-то взорвется! Убег он. Ищи-свищи.

Митька совсем оцепенел.

— Шашкин убёг? Куда? Ему ж боронить, гаду!

— Оттого и сбежал! Всё бросил. А теперь… теперь Калина вместо него пошёл. Как раз сейчас и боронит!

— Калина? Там? — с ужасом переспросил Митька. — Там Калина! — заорал он и заметался по избе, не зная, что делать.

«Что же делать, что же делать? А вдруг взорвётся Калина! Эх, Сверлилкина нету! Он бы подсказал, что делать! — лихорадочно думал Митька. — Нет, не могу я так оставлять. Дождь идёт, может размыть, как тогда. Конь может наступить, и нет Калины! Что же делать-то?.. Спасать его надо, вот что! Не могу я так!»

Митька рванулся к дверям. Староста попытался удержать его, но тщетно.

— Митька, куда! — крикнул староста вдогонку. — Куда же ты?!

Калина совсем выбился из сил. Грязь, пудово налипшая на сапоги, бесконечные ныряния в кювет, промокшая до ниточки одежда и главное — ни на секунду не ослабевающее напряжение так измотали его, что он еле-еле переставлял ноги, ощущая во всем теле ломкий ознобливый жар.

Оставалось ещё немало. Ездки четыре. Километр туда — километр обратно. Потом ещё.

Какие-то красные точки плыли у него перед глазами. До смерти хотелось пить. Губы стали совсем чужими — будто из жести, потрескались, и из трещин протупала солёная кровь.

Он уже проборонил примерно до середины и потому решил перебраться на другую сторону, туда, где высился на обочине большой щербатый камень.

«Ещё камень этот, — устало думал Калина, — как его обходить? Придется каждый раз вылезать на дорогу…»

— Ничего, — прошептал он сам себе. — Как-нито закончу. Только б пронесло!

Калина дернул вожжи, и мерин опять послушно пошел по дороге — для него-то это была обычная работа, какую он сотни раз делал.

«Тебе-то что… скотина неразумная. Ничего не знаешь. Тебе-то легче! А ведь я тебя ещё жеребёнком помню! Пас я тебя. Лет уж пятнадцать прошло, — думал Калина, по-прежнему не ослабляя взгляда. — Во время было… самое лучшее…»

Недобрая примета — к Калине, как перед смертью, пришли воспоминания…

Было детство… лето… август.

Спал большой жар дня, сменился ровным теплом вечера.

Из березовой рощи потянуло сильным грибным духом.

Но мальчишки не бегут за грибами.

Их из ручья не вытащишь!

Узок ручей, но глубок. Воду от солнца бережет длинная повалившаяся трава, лоснящаяся и густо-зеленая. Ручей, выбежав из рощи, петляет к Безымянке, но на пути у него ещё овражек, а там — ставок. Глубокий и в любую жару ледяной.

Калинка по горло стоит в ставке. В здоровой руке у него скользкий верткий налим. Калина что есть силы сжимает пальцы: уйдет налим — тогда берегись. Выгонят мальчишки из ставка и по шее ещё надают. Они уже с час ныряют под камни, а поймали всего одного налима и поэтому злятся, орут друг на друга:

— Ныряй справа, хряк!

— Сам ты хряк-то! Не учи!

— Возьму лесину да по загривку!

— Вот он, ну! Держи, держи, говорю!

Калинка сунулся посмотреть, и в это время хитрый налим, подкараулив момент, отчаянно дернулся и выскользнул из пальцев.

— Утёк… уте-ек! — испуганно заревел Калинка.

Мальчишки ринулись к нему. Есть на ком сорвать злость.

— Эх, ты, сухорукой! Вот тебе!

— Всю рыбалку загубил! На-ка ещё!

— Сухорукой!

Вечером мать, найдя на печи плачущего Калинку, стала гладить его по волосам и приговаривать:

— Ах ты, горюшко мое.