— Зачем он перебрался? — спросил водитель.

— Все равно! — ефрейтор поглядел на часы. — Пора кончать! Скоро надо открывать движение. Там уже машины подошли, — кивнул он подбородком в сторону развилки.

— Придётся им подождать, — с иронией ответил водитель. — Или пусть едут! Если очень торопятся на тот свет!

— Я всегда говорил, что капитан Штубе — умница! Он построит аэродром точно в срок! Никакие партизаны для него не помеха!

— Я бы так не смог, — кивнул водитель, показав вниз на Калину. — Нормальному человеку это не по силам!

— Кто говорит, что они нормальные! У них вот здесь, — ефрейтор показал на голову, — притупление! Только мы — арийцы — люди до конца. Остальные ближе к животным.

— И с другой стороны скапливаются машины, — заметил водитель. — Сегодня мы провозились.

— Всё из-за этого конюха! Я давно замечал, что он — скользкий тип! Наш капитан гениален, но всё же мягковат. Ему не хватает твердости господина обер-лейтенанта.

— Да, это верная мысль! Я тоже так думал.

— Но вообще-то, мне кажется, там ничего нет. Партизаны уже все пронюхали. Недаром вчера ничего не было! — заключил ефрейтор. — Я не сомневаюсь, что дорога чиста!

На развороте борона зацепилась обо что-то, вильнув, съехала в кювет.

— Ах, черт! Но-но, милай!

Борона выскочила назад, перевернувшись зубьями вверх.

— Вот леший!

Калина украдкой бросил взгляд на бугор. Один немец сидел в коляске, закутавшись с головой, другой вышагивал по бугру, глядя совсем в другую сторону.

— Даже не смотрят, как я тут убиваюсь. Уверены! Вот так бы и ехать… Все одно следа-то не видно, грязью замывает.

Калина переводил взгляд с бороны на бугор и обратно. Не видят или не догадываются…

— Нет уж, лучше как надо, — он снова повернул борону на зубья, радуясь, что немцы ничего не заметили. Всё-таки метров сто проехал на полозках!

Он снова спустился в кювет и, чтобы не думать о смерти, стал вспоминать свою Катю. Это было его лучшее воспоминание…

Он был уже большой. Все его сверстники уже встречались с девчонками. Ходили на гулянки.

— Куды тебе! — отговаривала мать. — Инвалид! Подрастешь ещё — оженю на Таське!

Таська — деревенская пьяница — была вдовой. Длинноносая, тощая, сутулая, как старуха. Ни кожи, ни рожи…

— Не вздыхай! — говорила мать. — Таська ему плоха! Видели! А сам-то лучше, что ль? У неё и дом, и корова…

— Я что… я могу, — робко соглашался Калина.

Но однажды ему передали записку. От Кати. Он не поверил. Катя была красавицей.

Он пришёл к дубу у школы — она так велела в записке. У дуба все назначали свидания. «Не придёт, смеётся, — думал он, — ну и пусть посмеется, не жалко!»

Но она пришла. Красивая, тоненькая, как солнечный лучик. Весёлая.

— Чего надо-то? — спросил он грубовато. — Зачем звала?

Она засмеялась, потом сразу стала серьезной и попросила дотронуться до больной руки.

— Трогай, — удивленно позволил он, и она тихонько дотронулась до той самой скрюченной, ненавистной ему руки, что изломала, принизила его, сделала последним человеком в селе.