Как только толпа собралась — не вокруг нас, а по бокам, — я заметил, что никто из них ничего не нес в руках. Ни инструментов, ни оружия. Не было и признаков того, что хоть кто-то из них имеет занятие, от которого его оторвало наше появление, за исключением некоторых детей, забросивших свои игры с булыжниками, чтобы поглазеть на нас.

Никто даже не попытался подойти к нам поближе. Никто не встал на пути. Пока мы шли по улице! они просто стояли и смотрели на нас, причем не все, а затем пошли следом, так что увязавшийся за нами хвост становился больше с каждой минутой.

— Если это потомки тех, кто построил Асгард, — пробормотал я, — то можете считать меня сыном беззубого тетронца.

— Они деградируют, — заметил Мирлин. — Они могут быть потомками кого угодно. По тому, что они сейчас собой представляют, нельзя судить, какими они были раньше.

— Наследственная деградация или зависимость от машин? — поинтересовался я. — Это миф. Теория, будто эволюция начинает идти в обратном направлении, когда прекращается естественный отбор, — заблуждение. Устранение фактора отбора может остановить замену посредственных генов более хорошими, но оно не может спровоцировать замену нормальных генов на худшие. Организм всегда старается освободиться от вредных мутаций.

— Вовсе нет. Если представители этой расы когда-то были гораздо выше ростом, чем сейчас, то их обмельчание вызвано не генетическими отклонениями, а плохим питанием и психологическим настроем на маломерность. Если их кажущаяся глупость действительно имеет место, она передается через культуру. Как ни крути, а фактор отбора здесь присутствует. Он просто обязан быть. За пределами города условия отвратительны. Если б они жили там, то давно бы пустили наших сумасшедших друзей на легкую закуску. А на нас они реагируют так потому, что не видят причин опасаться… И даже более того, именно поэтому они реагируют, а не игнорируют нас. Что подразумевает…

— Гиганты в термоскафандрах здесь зрелище знакомое, — закончил за меня Мирлин. Он постарался придать голосу интонацию сомнения в своих словах.

— Не в термоскафандрах, — ответил я. — Но, возможно, в стерильных костюмах. Никто не заставит меня поверить, что городское освещение продолжает светить лишь благодаря собственной системе самоподдержания, в то время как пригород давно уже превратился в ад. Кто-то сюда приходит. Кто-то снизу. Они не пользуются той шахтой, через которую пришли мы. Следовательно — другой.

— Выдаешь желаемое за действительное, — сказал Мирлин.

Разумеется, он был прав. Мои умозаключения целиком были направлены именно в эту сторону. Но их логический фундамент страсть не затрагивала.

Я остановился и обернулся, чтобы рассмотреть следовавшую за нами толпу. Их было, пожалуй, сотни четыре с лишним, в основном — взрослые. Те, кто отсеялся или же вовсе не присоединился к шествию, были дети.

Когда остановился я, остановились и они. Мирлину пришлось вернуться на несколько своих гигантских шагов. — Что это? — спросил он.

— Проявление желаемого в действительности, — сказал я. — Да посмотри же ты на них, черт побери! Во всем этом должен быть смысл. Это не детская глупость пополам с любопытством. Это ответная реакция, каким-то образом запечатленная в их сознании, и в ней должно быть рациональное зерно. Не ты ли задал вопрос "что это?".

Он посмотрел на них с высоты собственного роста.