Богатство определяется не количеством автомобилей и яхт, а степенью личной свободы – когда у тебя есть достаточно средств, чтобы жить так, как хочешь, и ни в чем себе не отказывать. Причем, как правило, человек все-таки понимает, что больше, чем нужно, ему не нужно. Потому что всего не укупишь, да и зачем? Но я знаю, что я в состоянии купить себе новую мебель и все, что мне нравится из одежды. Если мне вдруг захочется, я могу взять билет и поехать в любую страну, и снять там на месяц роскошный номер в самом шикарном отеле, с гигантским мини-баром и ванной размером со средний амбар. Это не значит, что я сорвусь и куда-то поеду вот прямо сейчас. Просто я знаю, что могу себе это позволить.

Дистанция между финансовым изобилием и «еле-еле хватает на жизнь» в принципе небольшая, если живешь один. Конечно, если ты собираешься вырастить восемь детей – это другое дело. Но как только ты расплатился по всем кредитам, жизнь становится действительно удивительной и прекрасной. Потому что теперь ты свободен. На свете нет большего удовольствия, чем запереться у себя дома, полностью отгородиться от внешнего мира и сотворить себе собственный мир.

Больше того, я вообще не стремилась разбогатеть. То есть каждый, конечно, мечтает о том, чтобы стать богатым, но я ничего в этом плане не предпринимала. Я не работала на износ, не выдумывала никаких хитроумных планов. Я вообще ничего не делала. Мое теперешнее богатство – это побочный продукт моего настойчивого желания записаться в какую-нибудь танцевальную школу на класс фламенко.

Танцы – это как культ. Стоит ими увлечься, и если первый порыв не пройдет, тебя затянет уже с головой; причем, как и всякое удовольствие, оно стоит денег, а вот заработать на этом… можно, конечно, но такая возможность выпадает не всем и не часто.

Помню, как я изводила отца, когда мне было шестнадцать, чтобы он дал мне денег на класс фламенко вдобавок ко всем остальным танцевальным классам, куда я уже ходила. Отец долго сопротивлялся, но денег все-таки дал. При одном условии: что я запишусь и на «что-нибудь стоящее и полезное». Мы с папой всегда хорошо понимали друг друга, и я знала, что он имеет в виду: «что-нибудь стоящее и полезное» – это чтобы потом можно было устроиться на работу и зарабатывать деньги. Я дала папе слово, и слово сдержала, вот только раскачивалась слишком долго, и когда все-таки собралась записаться на курсы в нашем местном колледже, оказалось, что все интересные курсы, хоть сколько-нибудь увлекательные и заманчивые – например, по компьютерной графике, куда я, собственно, и хотела пойти, – уже полностью укомплектованы. Хуже того: свободных мест не осталось вообще нигде. Места были только на курсе по усложненной математике. Я спросила, а нет ли у них математики упрощенной, но упрощенной не было. В общем, все было за то, что моя блистательная карьера на поприще компьютерной графики и дизайна благополучно накрылась еще на стадии благих намерений, и я стиснула зубы и приготовилась познавать усложненную математику.

Но с математикой у меня не склалось, потому что наш усложненно-математический препод неожиданно продал машину, купил пневматическую дрель и засел у себя в подвале: сверлил дырку в полу, чтобы добраться до земного ядра и доказать какую-то там теорию, – а нам на замену поставили человека, который вел курс по компьютерной графике, так что наша усложненная математика превратилась в никакую вообще математику с сильным компьютерно-графическим уклоном, и я все-таки выучилась на компьютерного художника, хотя это было в то время, когда на занятиях по компьютерной графике студентов учили в основном включать-выключать компьютер.