Эдвард по-прежнему не смотрел на девушку. Поставив одну ногу на приступку камина, он скрестил руки на широкой обнаженной груди.

— Неужели я слышу это от моего огнедышащего либерала? Никогда не думал, что вас так волнует мнение «общества». Мне казалось, что вы, скорее, презираете «общество».

— Я ненавижу ваших друзей, — коротко проговорила Пегги. — Но когда я говорю об обществе, я не их имею в виду. Я имею в виду, ах, я даже не знаю… Настоящих людей. Добрых. Таких, как сэр Артур и его жена.

Тут Эдвард наконец взглянул на Пегги, и в его глазах загорелся странный огонек.

— Разве вы не сказали только что, что Герберты готовы приютить вас, пока вы не найдете свое мифическое место?

— Ну да.

— Но если Герберты — это и есть «общество» и они по-прежнему достаточно хорошо относятся к вам, чтобы пустить в дом, то отчего вас так заботит моя репутация?

Пегги открыла было рот, чтобы ответить, и опять закрыла, поняв, что Эдвард прав. Ей было совершенно наплевать, что о ней будут болтать люди типа виконтессы. Она думала о Гербертах, о миссис Прейхерст… Но именно они скорее всего и не станут осуждать ее за то, что она сделала. Быть может, леди Герберт в таких условиях тоже могла поступить подобным образом.

Обезоруженная, Пегги осознала, что ни один из аргументов в пользу ее отъезда из Роулингза не способен убедить Эдварда. А она не в силах сознаться ему в истинной причине. Да просто она влюблена бесповоротно и безответно и поэтому не в силах жить с Эдвардом под одной крышей и удержаться от соблазна оказаться в конце концов в одной постели с ним. Потому что он больше не предложит ей стать его женой. Теперь.

Слова сестры весь вечер эхом звучали у нее в голове: «Мы еще увидим, что останется от хорошенькой, трогательной Пегги, да?» Даже сейчас при виде обнаженной, покрытой густыми волосами широкой груди Эдварда, его плоского твердого живота, рельефно проступавших сквозь ткань безукоризненно сшитого вечернего сюртука мускулов Пегги испытывала сильное искушение. Девушка понимала, что при тех чувствах, которые она питает к этому человеку, она не в состоянии сдерживать себя, поэтому, чтобы избежать судьбы сестры, ей оставалось одно — навсегда покинуть поместье.

Она не могла сказать этого Эдварду. Что он подумает о ней как о женщине? Он и так уже знает, что сдержанности у нее не больше, чем у животного или у мужчины. Считается, что женщины не должны испытывать сладострастных желаний. Ну, за исключением таких, как Кэти. Но порядочные женщины — никогда… Эдвард, должно быть, считает, что она не лучше своей сестры. И он прав.

Кусая губы и смущенно глядя на его сапоги, Пегги старалась придумать, что ответить, — что угодно, только не правду. В голову ничего не приходило. Эдварда, казалось, все более раздражало затянувшееся молчание, и он внезапно снял ногу с приступки камина. Взявшись обеими руками за спинку кресла, он рывком развернул его сиденьем в сторону Пегги.

— Идите сюда, — проговорил он низким голосом, в котором самым удивительным образом слышались нотки угрозы. — Садитесь. Я хочу кое-что вам рассказать.

Девушке очень не хотелось приближаться к нему, когда его глаза так опасно сверкали. Но она не осмелилась ослушаться, заметив, как судорожно двигается желвак на его впалой, покрытой щетиной щеке. Пегги поплотнее запахнула халатик, сделала несколько неуверенных шагов вперед и поспешно села, застыв в напряжении на мягких подушках кресла.

Эдвард обошел ее и направился к другому креслу, которое тоже стояло у камина, но передумал и устроился на приступке спиной к огню. Он оказался так близко от нее, что Пегги чувствовала запах кожи и табака. Она вдруг поняла, что, хоть Эдвард немало выпил перед встречей с ней, он был совершенно трезв.