— Готов биться об заклад, что вы знаете много больше, чем хотите показать. Сколько же вам лет?

Она приподняла изящную бровь:

— Какая наглость! С какой стати вдруг я должна отвечать на этот вопрос?

Эдвард пожал плечами:

— Я же не чужой.

— Для Джереми, но не для меня, — отрезала Пегги. — В отличие от моей сестры Кэтрин я ни за что, даже за весь чай Китая, не вышла бы замуж за аристократа!

— А я думал, что вы вообще ни за кого не хотите замуж. Помните? — Он усмехнулся. — Я и не подозревал, что ваше заявление касается только людей вроде меня.

— Вовсе нет. Хотя я и в самом деле считаю, что среди мужчин не сыщешь никого более жалкого, чем люди вроде вас.

Эдвард заметил, что Пегги с интересом ожидает его реакции, как школьник, разглядывающий жука, у которого только что оторвал лапку. И хотя он знал, что этого делать не стоит, все же спросил:

— Это почему же?

— Да потому, что это люди вроде вас не позволяют вводить важные реформы, которые могут помочь тысячам страдающих женщин и детей по всей стране, — живо отозвалась она. — Может, даже по всему миру, поскольку на Англию смотрят как на оплот нравственности.

Эдвард едва сдерживался, чтобы не расхохотаться.

— Господи, да о чем вы говорите?

— А вы не знаете? — Пегги прищурилась и заговорила тоном прокурора: — О молоденьких девушках, которых посылают в Лондон учиться профессии и которые оказываются на улице из-за того, что их изнасиловали или соблазнили работодатели…

— Что? — вскричал Эдвард.

— .. дома их считают извалявшимися в грязи, и другого пути, кроме проституции, для них нет, — закончила Пегги, будто ее и не пытались прервать. Опершись локтями на стол, она продолжала: — Я говорю о женщинах, которым приходится рожать одного ребенка за другим, и так из года в год, потому что они настолько темные, что не знают, как предохраниться от беременности, потому что мужчины не считают образование дочерей достойным вложением их денег…

— Господи Боже! — прошептал Эдвард, чувствуя, что краснеет. — Во имя всего святого, о чем только думал ваш отец, позволяя вам читать газеты? Это то же самое, что подносить коробку шоколада человеку, страдающему диспепсией!

— Прошу прощения, — фыркнула Пегги, откинувшись на спинку стула. — Я говорю правду. Никто не виноват, если вы были настолько заняты охотой на беззащитных лисиц, что не видели ничего дальше своего носа.

— Вы, дорогуша, слишком долго жили одна. Когда я привезу вас в Роулингз…

Она бросила на него такой выразительный взгляд, что он умолк.

— Что же вы сделаете? Оградите от внешнего мира, именно так веками наказывали женщин?

— Положу вас на колено и отшлепаю как следует, именно этого вы заслуживаете! Что вы могли узнать, например, о проституции или о предотвращении беременности? Сами всего-то год как из-за парты.

— Между прочим, — надулась Пегги, — мне вот-вот исполнится двадцать лет!

Эдвард упал на стул, давясь от смеха. Девушка гневно смотрела на него.

— Позвольте узнать, что здесь смешного? — требовательно спросила она.

— Вот я и узнал, сколько вам лет, разве нет?

Он хлопнул себя по колену, счастливый, будто только что обыграл в бильярд Алистера Картрайта.

Девушка еще некоторое время продолжала смотреть на него, потом с философским видом переключила внимание на виски.

Понимая, что этого не следует делать, Эдвард не мог отвести от Пегги восхищенного взгляда.