Эдвард рассмеялся и положил свою тяжелую руку ему на плечо.

— Герберт, старина, позвольте сказать вам кое-что о женщинах. Все они совершенно одинаковы. — Взгляд, которым он одарил виконтессу, излучал насмешку. — Все чего-то хотят. Нам нужно только узнать, чего хочет мисс Макдугал, и дать ей это в обмен на племянника. Честное слово, все очень просто.

Сэра Артура это объяснение, похоже, не удовлетворило.

— Проблема в том, милорд, что, по-моему, мисс Макдугал хочет…

— Чего же, Герберт?

— Вашу голову, лорд Эдвард, насаженную на кол.

Глава 2

Пегги держала новорожденного младенца, слегка покачивая и что-то нашептывая, когда тот начинал плакать.

— Ну же, ну же, — сказала девушка, ее дыхание тут же облачком пара рассеялось в морозном воздухе. — Все хорошо. Я понимаю, что здесь не так приятно, как внутри у мамы, но тебе все равно придется привыкать.

С постели, которая представляла собой кучу насквозь промокших лохмотьев и соломы, мать младенца со слабой улыбкой глядела вверх.

— Как он выглядит, а, мисс Макдугал? У него все пальчики на месте, и на руках, и на ногах?

— Десять здесь и десять там, — ответила Пегги с деланной бодростью. — Как собираетесь назвать сына, миссис Макфирли?

— Боже мой, даже и не знаю.

— Ну, хоть примерно перебирали имена? — Миссис Пирс, акушерка, оторвалась от огня, который они с Пегги безуспешно пытались развести весь последний час. Без угля, лишь на влажных брикетах торфа, огонь давал мало тепла, но Макфирли были намного счастливее тех из своих соседей, в односкатных лачугах которых вообще не было очага. — Странно… Он что, шестнадцатый?

Роженица с гордостью кивнула.

— Восьмой сын, не считая троих, что родились мертвыми. — Мысли о мертворожденных младенцах омрачили изможденное лицо женщины, и она пробормотала: — Как вы думаете, мисс Макдугал, правильно будет назвать его тем же именем, что и одного из умерших? Мне страшно нравится имя Джеймс, но последнего из тех, что умерли, назвали Джеймсом…

Пегги взглянула на кричащий сверток у себя в руках, из которого высовывались красные кулачки, и вдруг почувствовала, что не выдержит этого больше ни минуты. Казалось, что закопченные стены лачуги давят на нее, а запах, обычно смесь капусты и человеческих экскрементов, был теперь, когда к нему примешивалось послеродовое зловоние, в тысячу раз хуже.

Пегги ощутила, как овсянка, съеденная на завтрак, стала подниматься к горлу, и со слабым стоном, сунув ребенка в поспешно подставленные руки акушерки, выбежала во двор.

Ничего не видя вокруг, Пегги добралась по снегу к выгребной яме, и здесь ее стошнило. Закончив, она вцепилась в жердь для сушки белья, припав щекой к холодному, грубо оструганному дереву и прикрыв глаза от сверкающего зимнего солнца. За стенами развалюхи запах был не лучше, но здесь она хотя бы не видела изможденного лица и тела, иссушенного непрерывными родами.

Дверь в хижину позади нее распахнулась, и на пороге появилась миссис Пирс, держа в руке ведро, содержимое которого парило на морозе Пегги поспешно достала из сумочки носовой платок, вытерла им губы и слегка умылась чистым снегом, который зачерпнула с земли.

Миссис Пирс, ворча себе под нос, направилась к Пегги, стоявшей у выгребной ямы. Увидев на снегу следы того, что произошло с девушкой, она укоризненно прищелкнула языком.

— Не понимаю, зачем каждый раз настаивать на том, чтобы пойти со мной, — сказала акушерка, — если вам от этого так плохо.