Услышанное ожесточило Сарафанова. Его дух превратился в шаровую молнию. Воля заострилась, словно гарпун. Энергетическая, скрытая в груди установка готова была дунуть испепеляющим огнем, в котором воспламенится мерзкая тварь, задымится енотовая шуба, затлеет бобровый картуз, и два розовых, извергающих хулу червяка набухнут от жара и лопнут, расплескивая темную жижу.

Верейко взошел на помост, допустив к себе только избранных, тех, кто неизменно окружал его во время пресс-конференций, думских дебатов и ярких скандалов. Прочие гости, репортеры, охранники, окружили трибуну, на которой величественно, в пышном еноте, с фиолетовым шарфом, возвышался повелитель. Сарафанов остался в стороне, помещая Верейко в поле своей неприязни, как снайпер помещает цель в голубоватое стекло оптического прицела.

— Начинаем! — с вороньим клекотом воскликнул в микрофон Верейко, махнув рукой в сторону брезентового, стоящего поодаль фургона. — «Первая Империя» русских!

Брезентовый полог распахнулся, и на землю спрыгнули странные существа, в чем-то ярком, пестром, развевающемся. Потоптались неловко, а затем решительно двинулись к помосту. Сарафанов смотрел с изумлением.

Впереди шествовал бомж, рыжебородый, с плешивой головой, к которой был приклеен пучок мочалки. Полуголое тело покрывала хламида, слепленная из старых газет, оберточной бумаги и рваной дерюги. В руках он сжимал подобие меча из кровельной жести, на который была насажена гнилая тыква. Маршировал, зверски вращая глазами, рычал, показывая гнилые зубы. Раскрывал хламиду, обнажая срамное, грязное тело.

— Видите, вот князь Святослав!.. — комментировал Верейко. — Насадил на меч голову хазарина!.. С этого начиналась «Первая Империя» русских!.. С антисемитских выходок!..

Все аплодировали, смеялись. Телерепортеры снимали.

— А следом, видите, князь Владимир Красное Солнышко и два его неудачника-сына, Борис и Глеб! — Верейко хлопал в ладоши, приветствуя живописную группу. Ее возглавлял худой, страшно изможденный бомж с провалившимися затравленными глазами. На его плечах болтался плащ из мокрого, истоптанного половика. На голове красовалась рыжая коробка из-под торта, изображавшая нимб. В посиневших от холода руках был крест, сделанный из двух арбузных корок. Следом, верхом на палках, как на конях, подскакивали два бомжа, бородатые, в женских платьях, белом и красном, с рыжими, изображавшими нимбы коробками. То была кощунственная пародия на икону, где князья-мученики скакали вдоль днепровских круч на алом и белом конях. — Вот она, русская святость!.. Режут друг друга, а потом причисляют к лику святых!..

Сарафанова лизнул язык ненависти. Будто тонкая игла впрыснула в кровь раскаленную струйку.

— А теперь — герои «Второй Империи», которую также именуют Московская Русь!.. Где же вы, добры молодцы!.. — трескуче взывал Верейко.

Из фургона возникла другая группа, столь же пестрая и несусветная. Первым выступал хромой, опиравшийся на палку бомж с царапинами и ссадинами на лице. Он был увешан пустыми пластмассовыми бутылками, консервными банками, пакетами из-под сока и молока. Голову накрывала дырявая миска, а за плечами развевался полиэтиленовый плащ. За ним, верхом на бамбуковых палках с набалдашниками из пивных бутылок, гарцевали два молодца с багровыми от экземы, пропитыми физиономиями, держа в руках пластмассовые стаканчики с водкой и бумажные тарелки с тухлыми шпротами. Проходя мимо трибуны, выпили разом водку, закусывая гнилью.

— Это славный князь Дмитрий Донской и его богатыри Пересвет и Ослябя!.. Выпили фронтовые сто грамм перед Куликовской битвой… С тех пор не просыхают!.