Проснулся от тревожной вибрации. В избе было темно. Печь по-прежнему источала тепло. Но по стенам, по округлым венцам пробегала голубоватая рябь, взлетали и опадали неразборчивые тревожные звуки. За перегородкой, на другой половине, работал телевизор — излучал голубоватую рябь, нестройные беспокоящие звуки. Сарафанов спустился с лежанки, перешел на другую половину. Здесь, в самодельном креслице перед телевизором, поместился Заборщиков. Рядом на стуле, забыв отложить кухонное полотенце, сидела Татьяна. Дети спали на кровати, выставив тонкие голые ноги, и по ним пробегали голубоватые сполохи телевизора. Сарафанов присел на край детской кровати.

И первое, что увидел Сарафанов, — это яростное, клокочущее, выступающее за пределы телеэкрана лицо Дины Франк. Ее черные, блестящие кудри, жестокие сочные губы, выпуклые, блистающие праведной ненавистью глаза:

— Мы предупреждали правительство, предупреждали российскую и мировую общественность об угрозе русского фашизма! И потребовались эти кровавые всплески, эти изуверские акты насилия, чтобы мир убедился в нашей правоте! Я по-прежнему настаиваю на существовании разветвленного фашистского заговора, пронизывающего силовые структуры, партии, православную церковь, интеллигентские крути, часть бизнеса! Господин Сарафанов, который разыскивается сейчас компетентными органами, идеолог фашистской организации, к нему сходятся все паутины заговора! Поэтому, повторяю, насущным является скорейшая поимка этого преступника, его тщательный допрос с целью выявления фашистского подполья в России!

Она воплощала собой возмездие — плещущие волосы, черное ожерелье на голой шее, карающие взмахи сильных рук. Она видела Сарафанова. Отыскала его в крестьянской избе. Направляла на него хохочущие злые глаза.

Вскоре на экране появился Агаев. Он был едва узнаваем. Исчезла его аристократическая утонченность, деликатное обаяние, изысканная простота. Он был груб и свиреп. Одна рука его была на перевязи, кисть забинтована. И это убеждало Сарафанова, что перед ним действительно его недавний помощник, которому он прострелил ладонь.

— У всякого разветвленного заговора есть своя идеология. Есть свой идеолог… Мысль о богоизбранности России, о ее мистическом предназначении создает расистский заряд чудовищной силы, который отравляет людские сердца. Поклонники этой теории уже составляют миллионы. Мало будет изловить нового бесноватого фюрера Сарафанова. Мало будет учинить над ним второй Нюрнбергский процесс. Предстоит глубинная чистка зараженного антисемитскими ядами общества. Чистка, которая охватит армию и ФСБ, политические партии и так называемые «патриотические организации», и даже саму православную церковь с ее антиеврейским подтекстом. У нас собрана обширная информация о нелегальной фашистской сети, и нам будет с чего начать…

Сарафанов чувствовал, что обнаружен. Его безопасность являлась мнимой. В ночи по пустынной рязанской трассе, по лесным колеям светят воспаленные фары, мчатся машины. И сейчас за стенами беззащитной избы раздастся железный рев, в дверь застучат, вломится ОМОН с оружием, с наручниками, с ненавидящими лицами. И от этого предчувствия у Сарафанова — удушающая слабость и немощь.

Агаева сменил депутат Государственной Думы Лумпянский. Обычно миловидный, застенчивый, с голубыми глазами и девичьим румянцем, теперь он был похож на разъяренного экзекутора, чьи мышцы, рывок головы, блеск глаз и оскал зубов вкладывались в секущий удар бича, от которого вздрагивала подвешенная на дыбу жертва.

— Давно пора принять «Закон об антисемитизме»! Если мы хотим подавить фашизм, нам необходимо ввести «нюрнбергское законодательство»! Пусть оно воспроизводит закон двадцать второго года, позволявший расстреливать рьяных антисемитов!.