Пение растекалось в подземелье. Огоньки теплились среди холодных и тесных стен. Сарафанову казалось, что в веренице молящихся и поющих следуют все умершие. Трувор с боевой дружиной. Защитники изборских башен. Царские стрельцы и святые старцы. Пехотинцы и ополченцы всех случившихся на Руси войн. Александр Матросов, погибший на псковской земле. Десантники Шестой роты, ушедшие из-под Пскова умирать на Кавказскую войну. Все его милые и близкие, бесчисленная, сошедшая под землю родня. И бабушка, и отец, и погибшие жена и сын — все шествовали следом в бесконечной процессии, оглашая пещеру бессловесным пением. Это были русские боги, памятные и позабытые предки. Выбрали его, Сарафанова, своим поводырем. И он, наделенный откровением, укрепленный духом, ведет их всех к свету в час предстоящего воскрешения.

Они вышли из холодного подземелья и оказались среди горячего света, золотого блеска, сочного, свежего воздуха, который гремел и плескался. Народ стоял широким крутом, отступив от белой высокой звонницы, а на ней раскачивались, гулко ухали, бархатно рокотали, мелко и сладко вздрагивали колокола.

Под эти ликующие звоны с горы по деревянной лестнице, окончив службу в соборе, спускались монахи. Черные мантии, высокие клобуки, величественные твердые бороды. Впереди шествовал игумен, неся на вытянутых руках золоченый потир. Чаша сияла, окруженная солнечным светом и колокольными звонами.

Теперь, на склоне длинного летнего дня, они шли по старой Печерской дороге среди сосняков. Голубой асфальт, по которому с мягким шипением проносились редкие автомобили. Песчаные холмы, сплошь поросшие соснами. У корней стволы были сизо-лиловые, шершавые, но чем выше, тем больше золотились, краснели, венчались пепельно-серебряной хвоей, в которой витал чистый ветер. Пахло смолой, вереском, едва ощутимой сладостью спелой черники.

— Какой был огромный чудесный день. — Маша ступала по песчаной обочине, и он видел, как к ее платью прилепились две сосновые сухие иголки. — Сколько всего повидали. Куда приведет нас эта дорога? Что еще уготовила нам судьба?

Река, у которой они оказались, была первозданной, текла среди зеленых тростников, окруженная бором, чистая, легкая, с тенями рыб у золотистого дна, с зарослями цветущих кувшинок. Хотелось погрузиться в ее девственную чистоту, слиться с проблесками рыб, всплесками, медленно плывущими кругами. Это было заповедное, райское место, куда привела их чья-то настойчивая и благая воля.

— Я искупаюсь, — сказал он, — а ты собирай чернику.

Он сбросил одежду. Нагой погрузился в воду, чувствуя студеные плотные струйки, ударявшие в грудь и живот. Испытывал блаженство среди тихого течения реки, окруженный соснами, плоскими водяными листьями, над которыми вились голубые стрекозы и качались кувшинки. Рядом, на сочной ножке, подымался бутон белой лилии. Лепестки были сжаты, но уже дрожали от последних усилий, перед тем как разъяться, превратиться в девственную белоснежную чашу. Его окружал волшебный рай. И в этом раю, в притихших кущах, просторных красных лесах что-то приближалось, сквозило в прозрачной хвое, беззвучно возвещало о своем приближении.

Маша бродила поблизости, наклонялась, собирала чернику. Синяя стрекозка присела на глянцевитый лист. Бутон белой лилии слабо дышал, был готов раскрыться. Стоя в реке, Сарафанов испытал светлую радость, приятие мира, обожание этих вод и небес, этих рыб и стрекоз, и ее, своей ненаглядной и милой, светлевшей среди красных стволов. Его любовь, обожание, страсть были направлены к ней, через пространство золотистого воздуха, который вдруг уплотнился, наполнился алым светом, и весь бор осветился в своей глубине. Она изумленно выпрямилась, оглянулась. Увидала его, стоящего в реке, протянула руки. И что-то пронеслось от него к ней, сжало незримыми крыльями, ошеломило, умчалось прочь.