Осмотрев лаборатории и поликлинику, они перешли на второй этаж, где размещались операционные. Вдоль стены на стульях сидели записанные на операцию женщины, чем-то похожие на птиц, терпеливо усевшихся на насест.

— Здесь могут работать сразу четыре хирурга, но сегодня занят только один, Виталий Акимович Стрельчук, — с этими словами Сара Лазаревна пропустила Сарафанова в операционную.

Сарафанов зажмурился от сияющей белизны, какая бывает среди блестящих снегов, отражающих январское солнце. Кафель. Почти бесцветные в своей белизне операционные столы. Хирург в белом облачении, с белым, как мел, лицом, мыл под краном руки, словно смывал с них остатки цвета, чтобы стать невидимкой, растаять среди кафеля, хромированного блеска, мерцания стекол. Операционная казалась магической лабораторией, в которой материя превращалась в бестелесную субстанцию, вещество преобразовывалось в бесцветную пустоту, навсегда пропадая и улетучиваясь.

— Виталий Акимович, это господин Сарафанов, по рекомендации наших друзей из Карнеги. Он бы хотел посмотреть операцию, чтобы сделать сообщение на фармакологическом конгрессе.

Сара Лазаревна произнесла эти слова с легчайшим придыханием и благоговением, словно обращалась к жрецу, обладавшему волшебной властью. Жрец, владеющий магическими приемами, готовясь к жертвоприношению, обернулся длинным бесцветным лицом, на котором, словно из пустоты, смотрели черные пронзительные глаза. Молча кивнул. Прикрыл веки, и глаза пропали, и весь он исчез, превратился в белизну, в бесцветный дух, неуловимый, бесплотный.

Сарафанов испытал испуг, словно соприкоснулся с таинственным миром, где царили неведомые законы, властвовали загадочные божества, которым готовилась жертва. Операционные столы были жертвенниками. Пинцеты, скальпели, заостренные лопатки и иглы были магическим инструментарием. Булькающий в хромированных тубусах кипяток согревался на священном огне. Расставленные на высоких штативах ультрафиолетовые излучатели казались ритуальными светильниками. Женщины, смиренно сидящие за пределами операционной, были агнцами, которых скоро поместят на жертвенный престол. В каждом животе была плаха, на которую они положили свое крохотное, дрожащее чадо.

Крохотные комочки жизни прилепились к материнским утробам, трепетали, нежно пили материнские соки. Вместе с этими соками от матерей в них вливались убивающие энергии, обрекая на истребление. Для этих нерожденных младенцев была уготована белизна операционной, хромированная сталь инструментов, бурлящий кипяток, отточенные лезвия и крючья. Материнское чрево являлось плахой, где должна была состояться казнь. Через это чрево проходила ось мироздания. В него переместилось средоточие мира. Вокруг вращались галактики, летели звезды, мчались кометы. Протекала история мира с империями, вероучениями, великими пророчествами и откровениями. В те же мгновения, пока женщины сидели в коридоре клиники, президент, исполненный государственного рвения, бодро входил в малахитовый кремлевский кабинет. Благолепный патриарх среди сияющего иконостаса совершал утреннее богослужение. Трудолюбивый хлебопек вытаскивал противень с румяной выпечкой. Именитый писатель, претендующий на знание мира, затевал увлекательный роман. Москва миллионами глаз, красочными рекламами, жилыми кварталами окружала операционную. Заглядывала в окна и равнодушно отворачивалась, не ведая о предстоящих закланиях.

Соседняя с операционной дверь отворилась. Из нее показалась мясистая, толстогубая санитарка. Грозно, жадно оглядела женщин. В этом взгляде было что-то львиное, нетерпеливое, плотоядное, предвкушавшее мясное кормление:

— Первая, на стол! — хрипловато, с горловым клекотом приказала санитарка.

Молодая полная женщина на крайнем стуле колыхнулась, послушно встала, безропотно и безвольно пошла на властный оклик. Сарафанов устремился за ней, словно хотел удержать ее на последней черте, заслонить собой, отдать себя в руки мучителей, чтобы те отвлеклись от выбранной жертвы.