Да, рискованный прием, но эффектный! Когда Дженнак в первый раз отбил топор своим браслетом, в глазах Оро'таны мелькнуло изумление; затем его нефритовые зрачки потемнели, хищная волчья ухмылка сменилась раздраженной гримасой, и с каждым ударом, который он наносил и который не достигал цели, гримаса эта делалась все более похожей на маску смерти. К тому мгновенью, когда напарник Оро'минги рухнул на песок и замер под ударом милосердного клинка, тасситский вождь уже догадывался о многом. О том, кто здесь бык, а кто - бычий навоз; и о том, что всякому искусству найдутся суд и судья; и о том, почему Дженнака, сына Джеданны, прозвали Неуязвимым.

    Есть мастера и есть Мастера; и разница меж ними та же, как между теплым и жарким, между бронзой и закаленной сталью, между ястребом и орлом, между крыльями попугая и кецаля: на первый взгляд крылья те одинаково ярки, но цвет одних постоянен, тогда как другие искрятся всеми оттенками вод, земель и небес. Огромная разница, великая!

    И Оро'минга познал ее, когда Дженнак нанес первый удар. Первый и единственный; его топор мелькнул в воздухе подобно быстрому соколиному клюву, коснулся ключицы, рассек ее, впился в плоть, замер на палец от сердца и отпрянул, оставив глубокий кровавый след. Брызнула алая влага, казавшаяся еще светлей на смугловатой коже Оро'минги; он зашатался, выронил топор, стиснул рану правой рукой и с гневным яростным воплем рухнул на песок. Губы его тряслись, и он закусил их в попытке преодолеть боль; под крепкими белыми зубами вздувались и лопались кровавые пузыри.

    Эйчид умер сразу, подумал Дженнак, глядя на содрогавшееся тело. Но Эйчид умер давно; с тех пор он научился бить насмерть и бить так, чтобы жизнь не отлетала в единое мгновенье. И потому - не висок, не горло, а ключица… С перебитой ключицей и ребрами Оро'минга мог говорить.

    Дженнак склонился над ним. Глаза тассита еще не начали тускнеть, губы не потеряли яркости; он, вероятно, справился с болевым шоком и глядел теперь на победителя и врага с такой ненавистью, что, казалось бы, мог обратить его взглядом в кучку пепла и праха.

    – Сунувший руку в кислотный чан не должен удивляться, если она отсохнет, - произнес Дженнак. - Рука твоя пропала, и сам ты пропал - так сохрани хотя бы сетанну! Я знаю, что меня хотят предать; знаю про галеры, идущие к Цолану, знаю, что будет бой у святилища… много знаю! Но ты-то здесь при чем? Ты, молодой глупец?

    – Добей… - прохрипел Оро'минга, - добей, плевок Одисса…

    – Добью. Но ты обещал мне кое-что рассказать. Например, о себе и об этих судах.

    Дженнак выпрямился и протянул руку к морю. Там, появляясь из-за ближнего мыса, длинной чередой плыли корабли - не океанские драммары, каких у атлийцев не было, а длинные, низко сидевшие в воде боевые галеры, с двумя мачтами, с черными квадратными парусами, с полусотней весел по каждому борту, с метателями на носовых и кормовых башенках. Ветер был несильным, но дул прямо с запада, и паруса горделиво выгибались, сверкая вышитым знаком серебряной секиры; полотнища из перьев на кончиках мачт будто летели к востоку, к Цолану, к причалам его, к пирамидам, к насыпям и к святилищу, покорно ждавшим за краем юкатской земли. Дженнак насчитал двадцать шесть галер, и пока он рассматривал их, из-за мыса появились еще четыре.

    Оро'минга, тоже кося глазами на море, пробормотал:

    – Харра! Они уже здесь… Ну, пришел твой очеред собирать черные перья!

    – Может быть, да, может быть, нет, - Дженнак погляднл на колесницу и сидевшего рядом Ирассу.