Чолла опустилась на него, прекрасная и величественная в одеянии цвета наступающих сумерек, в драгоценном обруче с бледными синими жемчужинами, оттенявшими цвет ее волос, губ и темных зрачков. Амад, присевший со своей лютней у большого стола, глядел на нее с восторгом и обожанием. В самом деле, не оставить ли его здесь? - мелькнула мысль у Дженнака. Путь в Эйпонну далек, а в Сериди сказитель проживет долгие годы, рядом с книгами, теплым морем и прекрасной женщиной, развлекая ее и преклоняясь перед ней… Что еще надо рапсоду? Песни, любовь и покой…

    Но мысль эта промелькнула и ушла. Не в первый раз Дженнаку подумалось о том, что Амад вовсе не жаждет покоя, но мотается по миру в поисках царства добра, справедливости и красоты, и поиски эти так же бесплодны, как песчаные пустыни бихара. Эйпонна тоже не была таким царством, а Книги Чилам Баль утверждали, что оно вообще недостижимо, ибо не существует света без тьмы, добра без зла.

    – Ты читал? - Чолла, одарив сказителя милостивым взглядом, кивнула на стол, заваленный свитками. - И что же?

    – Не читал, о драгоценная сердцевина розы, просматривал… Клянусь Митраэлем, разве успел бы я перечитать тысячи листов за немногие дни? Я, глупец и невежда, не знавший до недавних пор, что слова с такой легкостью можно изображать пером и кистью!

    – Значит, в тех странах, где ты побывал, не умеют писать?

    – Нигде, моя зеленоокая госпожа, кроме Нефати. Но знаки нефатцев столь многочисленны и сложны, что постигать их смысл надо с детских лет и до седых волос. У меня не было столько времени! И еще… - Амад замялся, помедлил и нерешительно произнес: - Еще, о светлая тари, я был в Нефати рабом… Кто же станет учить раба священному искусству изображения говорящих знаков?

    – Это я понимаю, - Чолла с горделивым достоинством склонила головку, и жемчужины в ее венце тускло сверкнули. - Не понимаю другого, сказитель: к чему нефатцам все эти символы? Разве не хватит тридцати, сорока или пятидесяти, как у нас? Ведь каждый знак оживает, когда мы произносим его, а человеческим губам и языку доступны лишь пятьдесят звуков. Понимаешь? Пятьдесят звуков рождают пятьдесят символов… А сколько же их у нефатцев, у этих дикарей? Сотни?

    – Тысячи, прекрасная ночная лилия, тысячи! Но они обозначают слова и части слов, а не звуки. Рисунок рыбы с вытянутым хвостом так и читается - рыба; но если хвост поднят, то это слово "плыть", если опущен - слово "вода", а рыба с раскрытым ртом означает жажду… Это слишком сложно для понимания, и я уверен, что злой Ахраэль посмеялся над нефатцами, подсказав им такую идею. Счастье еще, что в их языке гораздо меньше слов, чем в благозвучной речи Одиссара!

    Рука Чоллу потянулась к раскрытому ларцу, изящные пальцы легли на первый лист Чилам Баль, на страницу Книги Минувшего, на строчки, мерцавшие серебром Мейтассы на фоне покорной Коатлю тьмы.

    – Странный способ письма, - произнесла она с нескрываемым пренебрежением. - В Эйпонне мы и не слышали о таком.

    Дженнак, сидевший по одиссарскому обычаю на подушке в позе внимания - ладони на коленях, торс слегка наклонен вперед - кашлянул.

    – О чем только не слышали в Эйпонне, прекрасная госпожа! Хашинда, мои предки, писали именно так, а еще плели ожерелья из пестрых перьев и раковин, где каждое перо или ракушка были исполнены тайного смысла. А люди из Края Тотемов и Лесных Владений до сих пор переписыватся, рисуя значки на коре и на изнанке шкур. У них рыба с крючком во рту и человеческая нога означают целое послание - скажем, такое: я изловил лосося, приходи пировать в мой дом! Просто и ясно.

    – Просто, когда речь идет о простом, - сказала Чолла, поглаживая страницу Чилам Баль.