— Тоже мне, декабристы. — меня несло, как ни разу раньше. — Те ни о чем не подумали, а ринулись на Сенатскую площадь. Ни один не думал, а что дальше? Вот убили бы Николая Павловича, и что потом? Были среди них экономисты, государственники, управленцы? Лишить страну лидера, уничтожить все государственные институции и ждать всеобщего благоденствия — гениально. Только вот обычно этим пользуются соседи, которые успевают оторвать куски от бедствующей страны.

— Ну успокойся, милая, это мужские разговоры. Они слишком волнительны для женщины. — он обнял меня, несмотря на сопротивление, и гладил по спине.

— А о семьях своих, о близких, кто думал? Это сейчас так романтично быть декабристкой. «Во глубине сибирских руд» и все такое. А на деле — родители с разбитыми сердцами, дети, выросшие в разлуке с родителями, десятки умерших во младенчестве из-за недостатка медицинской помощи. И что взамен? Не было, нет и не предвидится идеального государства, с себя нужно начинать всегда, а не с внешних врагов. — расплакалась я.

Это был первый реальный звонок из страшного мира террора и насилия. Я не идеализирую общество, в которое попала. Хруст французской булки вблизи весьма солоноват не только для измордованных работой крестьян и служивых людей, евреев и староверов, студентов и правдоискателей. Мне невероятно повезло и за это везение нужно благодарить конкретных людей, и окажись Фрол менее приветливым, а Петр менее порядочным, я давно бы исследовала городское дно, но то, через что стране придется пройти, прежде чем стать моим миром, грустно и мрачно при изучении в школьном курсе истории, так же как и истребление городов монголо-татарами. Но если это же самое маячит в обозримом будущем — хочется всячески оттянуть начало конца. И уж меньше всего мечтаешь обнаружить носителя революционных идей в собственной постели.

Мы так и заснули не раздеваясь. А утром в одном из кресел обнаружился донельзя смущенный инженер-железнодорожник. Тот краснел и смущался своей рассеянностью, страдал от выпитого и быстро ушел. Да и другие звезды вчерашней вечеринки у нас более не появлялись.

Что случилось в части, выяснялось долго. Кто первый решил, что офицеры не радеют за народ, так и осталось тайной, покрытой мраком. Подозреваю, что я видела автора сей находки, но что уж теперь-то. И пошли разговоры, пересуды. Якобы Петя, не пропустив мои слова мимо ушей, что-то этакое высказал о бестолковости борьбы ради борьбы. И у такого же мальчишки, поручика Анатолия Васильевича Кисловского, взыграл максимализм юношеский, что и привело к закономерному диалогу.

Тем утром я необычайно крепко спала. Я не слышала, как Петенька поднялся на рассвете, тихо оделся и ушел. Проснулась лишь когда лучи солнца пробились сквозь шторы. Я лежала на спине, разметавшись по диагонали кровати и ощущала себя удивительно пусто и покойно. Словно из меня выкачали все тревоги, печали, огорчения, волнения и надежды. Была теплая и невесомая пустота. Я успела подняться, причесаться, надеть утреннее платье с голубыми розанами, когда у окон остановился экипаж. Дальше время шло скачкообразно, то ускоряясь, то замирая на долгие минуты.

Стук в дверь. Я иду, словно сквозь густую сметану. Бледный и скорбный поручик Шувалов мнется на пороге. Потом все очень быстро — люди в мундирах, чьи лица я не могу рассмотреть или запомнить, втаскивают на носилках Петеньку. Тот бледен, губы плотно сжаты. Я долго, мучительную вечность смотрю на это лицо, с трудом узнаю и бросаюсь на тело. Кто-то зовет доктора, кто-то оттаскивает меня, я вырываюсь, приживаю к себе его руку. Она холодная, но пульс еще есть. Доктор прямо на этом диване пытается достать пулю, но уже слишком поздно. Снова быстрая череда кадров — приходят люди, лица которых мне знакомы, но кто это? Они прощаются с мужем, тот изредка приходит в себя, а я в окровавленных розанах все сижу рядом, вцепившись в его руку, и твержу всем, что он поправится.