|
Разум — мешок истин; их затаенная сила абсолютна. Искази одну истину, сделай ложью — и человек становится волком. Плоть и кость могут лишь следовать, пытаясь изменить строение тела. Две ноги в четыре, зубы в клыки: новые формы и новые цели, придающие достоверность фальши. «Но ведь ложь может быть не столь явной, как у старика с кривыми мозгами. Верно? Разве душа не может искажаться более тонкими способами? Сегодня я — один человек. Завтра я совсем другая. Видите мои истины? Ни одна не привязана. Я не скована одним „я“, мной владеет множество личностей. Неужели я становлюсь больной? Сломанной?
Вот почему я не могу обрести мира?» Близняшки идут в пяти шагах перед ней. Они — одно, расщепленное надвое. Остроглазые лица смотрятся в зеркало, и ничто не скроется от взоров. Истины могут пригибаться, но им не скрыться. «Я добровольно пошла за Туком Анастером, хотя в душе и протестовала. У меня появилось пристрастие, и имя ему — неудовлетворенность. Каждый раз, как оно овладевает мной, кто-то платит. Кафал, я унизила тебя. Я выкрикивала жалобы на отсутствие веры, я заставила тебя убежать. Где ты теперь, жрец с добрыми глазами?» Мертвый взор Баалджагга снова и снова останавливался на ней. Она отстала от двойняшек. Вес малыша заставлял пылать каждый мускул рук. Можно бы опустить его — но тогда путешествие сразу станет ползанием. Все проголодались — даже неупокоенный волк мало что может здесь поймать. Выветренные травы равнин остались далеко за спиной. Почва уступила место плотной глине и каменным россыпям. Там и тут торчали колючие кусты, высовывая кривые сучья между подушек кактусов. Сухие ручьи показывали, где искать куски древесины; по большей части они были не толще запястья, но иногда им удавалось набрести на что-то большее, толщиной в ногу. Сеток казалось, что деревяшки носят следы обработки. Отверстия, в которые можно сунуть большой палец (разумеется, сделать так означает получить укус скорпиона или паука); едва заметные сколы, отметины резца. Однако ни один из древних ручьев не мог нести лодки и даже каноэ или плоты. Она не могла понять назначение этих деталей. Северный горизонт был испещрен намеками на высокие каменные башни — словно далекие горы изгрызены, остались лишь пики, подобные узким шпилям. Они внушали беспокойство, словно на что-то намекали. «Ты в земле бесплодной. Я пожру тебя, но великий голод мой не утолится никогда». Они сделали ужасную ошибку. Нет, она сделала. «Он вел нас на восток, и мы так и идем на восток. „Почему он повел нас туда?“ Стави, не имею малейшего понятия! Но я открыла правду внутри себя. Вся эта неудовлетворенность. Я недовольна не Туком или кем-то иным. Лишь собой. Неумением обрести мир, поверить и держаться веры. Пристрастие само себя кормит. Возможно, я неизлечима». Еще одно узкое русло ручья… нет… Глаза Сеток сузились. Две колеи в окружении выбоин от копыт. След. Близняшки тоже его увидели, потому что вдруг рванулись вперед и резко замерли. Сеток не сумела расслышать их разговора, но повернулись они к ней с выражением суровой решимости на лицах. Стория указала пальцем: — Идут туда, вон туда. — И мы туда, — добавила Стави. На юго-восток, но загибаются. К востоку. «Да что же там такое? Что мы должны найти?» — Бла-бла-бла-бла! — закричал мальчик, и его громкий голос над ухом заставил Сеток вздрогнуть. Баалджагг вышел и обнюхал следы. Наверное, инстинктивно. У проклятой твари уже нет работающего носа… или есть? Может, он много что унюхал. Жизнь и еще что-нибудь. Близняшки двинулись по следу, громадный зверь за ними. Мальчик завозился в руках Сеток, и она поставила его на землю. Он побежал за сестрами. «Да уж, хороший из меня вожак!» Она увидела следы резкого поворота — колеса фургона пропахали глубокие борозды, вырывая грунт. |
